Книга Терра, страница 253 – Дария Беляева

Тоска в меня вгрызлась, злая, кусачая и холодная, как рыбина. У меня была своя вавилонская башня, я хотел построить любовь, а оказалось, что говорим мы с Одетт на разных языках. Рухнула наша башня, и раскидало нас так далеко друг от друга.

Вторая картина еще помрачнее первой была – «Калеки». Печальные безногие мужички с уродливыми протезами и уродливыми, глупыми лицами на мрачной зеленой травке – вот так вот.

Все в этой картине было таким тяжелым, трудноперевариваемым, болезненным. Человеческие кусочки, а ведь живые, чувствующие. В московском метро мы с папашкой видели афганского ветерана без ног, у него форма была зеленая, как брейгелевская трава. У меня тогда так сердце сжалось, за что человек такое переживает?

И вот сейчас я смотрел на открытку с тем же ужасным чувством раскрытого сердца. Все это было темно и гнетуще, оно ударом по голове на меня опустилось.

Я тоже был кусочек человечка, и моя ненаглядная Одетт была кусочек человечка, и лучшая моя подруга, и лучший друг, и все мои знакомые, так-то уж.

Кусочком человечка мой отец в земле лежал.

Одно хорошо – все люди к старости от себя столько отщипнут, чтоб стать брейгелевскими калеками и так вот смотреть на мир.

А мы – уже.

Эдит сказала:

– Понял?

– Понял.

– Я люблю тебя, Борис, ты мой лучший друг, но я люблю и ее. Я хочу ей счастья.

Какое это хорошее человеческое свойство – кому-то хотеть счастья.

На мой перегоревший от кокаина, весь в черной копоти мозг слова Эдит оказывали странное влияние. Я ей безоговорочно верил, и все сказанное садилось на меня, как пыль. Кокосовый депрессняк, весь этот ужасный я, злая Эдит и рыдающая Одетт (всегда перед моими глазами) – разве мог я найти во всем этом какой-то свет?

– Ты права, – говорил я. – Ты права.

И у меня в душе была пустота и заброшенность, и ветер бродил такой страшный, густой, завывающий, от которого невозможно дышать.

– Давай, – сказала Эдит, подливая мне еще виски.

– Не могу я пить эту хероту. У тебя водки нет?

– Нет водки, я же немка.

– Ну хотя бы шнапса?

– Сегодня только англо-саксонская выпивка для Тристана, потерявшего свою Изольду.

– Иди на хуй.

– Пей-пей. Станет легче. Однажды станет легче. Со смертью эти глупости не работают, но с любовью, я уверена, все получится.

А что с человеком и случается-то, кроме смерти и любви?

Я залпом выпил весь стакан, и Эдит положила руку мне на плечо.

Эдит спрятала от меня любимую, но, может, она поступила не только как хорошая сестра Одетт, но и как моя лучшая подруга.

Поступила правильно.

А одна из отцовских бабок, в смысле, сестер матери отца его, жила с таким мужиком, ни в сказке сказать ни пером описать.

Пил, бил, гулял – ничего не забывал.

Крови он ей попил прилично, да еще как-то вдарил ей, беременной, так что у нее выкидыш случился. Ну, короче, все как полагается – кровь, слизь по ногам, и она в слезах. Ира ее звали, вот, а мужик ее, по-моему, был Валера.

Детей они так после этого и не нажили.

Живешь, живешь, и вот – умирать пора, тогда и платим за все. Она была кремень-баба, дожила до девяноста пяти лет, много тайн в могилу унесла, но одну отцу моему рассказала, вроде предостерегла немножко.

– Женщины, – сказала, – они, может, всю жизнь и терпят, но умирают позже. Ты бы осторожнее с Катей своей.

У бабы Иры были пронзительные, сверкающие глаза, серые, по-старчески выцветшие и совершенно безжалостные.