Книга Терра, страница 233 – Дария Беляева

Вот чего я боялся.

Нет, отоспавшись, он пару-тройку дней, а под коксом, может, и недельку, выглядел вполне прилично. Вот, к примеру, у него был удачный день календаря, когда мы постреляли, кровь его совершенно не интересовала. Но чем дальше он удалялся от приема своей красненькой микстурки, тем сильнее было видно, как его корежит на самом физическом уровне.

Сначала легкая нервозность, дрожащие руки, все эти непременные спутники бессонных ночей. Чуть позже его потряхивало уже всего, глаза горели. И перед тем, как я знал: он сорвется, Мэрвин хотел уже не спать, бессонница переставала быть сутью и поводом.

Он по-настоящему хотел крови, вкус будоражил его, а душа Мэрвина вся обращалась к одному желанию, и это был не кокаин. Евреи, к примеру, считают, что в крови содержится душа. Поэтому они выпускают ее всю при правильном забое животного. Это чтоб, не дай бог, душами куриц не наглотаться, когда в KFC зайдешь за крылышками. Может быть, Мэрвину нужны были кусочки души, чтобы отправиться в свое опасное путешествие.

– Я всякий раз немного схожу с ума, – говорил он. – Когда я там оказываюсь, всегда есть безумие, всегда кусок меня там остается. Спал бы каждый день – давным-давно свихнулся бы.

Небесные существа все сходят с ума, это понятно, от большой работы – большие горести. Но, и это был вопрос, который я принципиально не задавал вслух, разве Мэрвин со своей охотой до крови с ума не свихнулся?

Зачем, в принципе-то, делать три надреза, чтобы потом, как ты девочку ни повернешь, ей всегда было больно? К кому Мэрвин мог с этим пойти? Не к сексопатологу же? Я его понять не мог. У меня природа такая: я жру мертвых, а потом болею и умираю в их компании. Я не знал, что такое чужие беды. Не знал, как это: сходить с ума от боли и страха, как только тебе случится заснуть, а потом мучиться от невозможности отдыха, пока не озвереешь окончательно.

Жутковатая ирония, типа как в готических романах, заключалась в том, что Мэрвин платил дорогую цену за свое собственное страдание.

А цены-то росли. Везде инфляция, значит, и в природе тоже.

В тот-то день Мэрвин был бодренький, волнение его было естественным, не бессонным, не излишним, не в кровавую крапинку. В тот момент все казалось не таким уж драматичным: нормальный парень, со странностями, конечно, если поглядеть на эти звездные уравнения, но в остальном с ним порядок.

С течением дней, я знал, все меньше в нем будет оставаться человеческого, и в конце концов он спустит море бабла на достаточно терпеливую проститутку.

Вот что, летучие мыши – животные ночного неба, а на небе – звезды, поэтому Мэрвин искренне полюбил астрологию, такая у меня ассоциация. У него же циклы, как у луны: растущий голод, наконец полнолуние – момент, когда он распивает кровь, а затем силы его, полученные во сне, начинают убывать, и снова растет голод. Так ведь работает эта штука на небе?

Мы, крысы, земные зверьки, с небом я никогда не чувствовал родства, глядя на него, не находил успокоения. А Мэрвин – находил. И, может быть, особенная прелесть звездного неба для Мэрвина заключалась в том, что он чувствовал или даже знал – где-то на другом краю земли, в затерявшихся у Европы на востоке Карпатах, его отец тоже ощущает влияние этого огромного, растянутого надо всеми нами полотна.