Книга Терра, страница 234 – Дария Беляева

Ой, мне ли не знать, как важно, чтоб родители были, не в реальности, так хоть в голове.

– Боря, – говорил он тогда. – Ты и представить себе не можешь, до чего это странно – получить в наследство этот голод, кошмары, и не знать, как со всем этим обратиться. Может быть, он мне объяснит. Может быть, я просто делаю что-то не так, а?

– Есть такое подозрение. Я все-таки не думаю, что ты живешь правильно. Надо меньше резать проституток.

Он засмеялся, а потом снова, с надменным кивком головы, стал серьезным.

– Надо. И он мне расскажет, как справляется со всем этим. Мама никогда не могла мне помочь. Я до всего дошел сам. И теперь пришла пора себя проверить. Нет, ну как ты думаешь, я похож на маму?

– Да, мне кажется, ты мамин сын, скорее.

– Но какие-то черты ведь у меня от него есть.

– Слушай, он может быть прям убогим.

Мне ужасно хотелось уберечь Мэрвина от разочарований, сердце ему сохранить, а он все рвался расхуярить его об незнакомого мужика.

Ну, вышли мы, я брел за Мэрвином, пьяный и взволнованный отчасти не меньше него. Ночь выдалась непривычно прохладная, меня чуточку подзнабливало.

– Знаешь, что меня больше всего бесит в Лос-Анджелесе? Все-таки даже больше, чем десятидолларовое пиво.

– То, что все помешаны на суши, и обилие магазинов с косметосом?

– Звезд мало. Такое запудренное небо. Интересно, а он бывал в Америке раньше?

Мэрвин слезно просил меня посидеть в кафешке, где они с отцом собирались встретиться.

– Ну что ты как девчонка, – говорил я, а в душе знал: надо идти, а то Мэрвин потом нажрется и так проиграется, что весь год будет купоны в супермаркете собирать. Знал я и другое: Мэрвин хотел, чтобы я послушал, о чем они будут говорить. Чтобы сказал ему, как это было со стороны, запудрили ему, к примеру, мозги или все-таки нет.

Пятница была, а это значит: навстречу идут пьяненькие, все разговаривают громко, как-то привольно, такая доисторическая свобода вокруг. На летних террасках (всегдашних в Лос-Анджелесе) девицы светили загорелыми бедрами и покачивали в бокалах вино.

– Если вдуматься, – сказал я. – Почему хорошо умереть в старости?

– Можно, наконец, обмочить симпатичную медсестричку? Жду не дождусь.

– Нет, – сказал я. – Это хорошо, ясен хуй, но главное – в старости ты на земле уже один. Пусть даже там ничего нет, но есть иллюзия, что где-то тебя уже заждались родители, любимые, друзья. Не так страшно, не так одиноко, когда вокруг тебя уже одни могилки. Тогда есть чувство, будто возвращаешься домой.

– Мрачно ты начал. Лучше посмотри, какая ночь чудесная.

Из какого-то бара лился заводной панк, ротвейлер поливал красный гидрант, пока его хозяин доказывал, что не должен был быть сегодня на работе. Вокруг кипела жизнь, и чего тосковать?

Может, права была мамкина тетя, и где-то мы все бесконечно любимы. Иначе зачем эти бары, гидранты, татуированные телочки с сигаретками в зубах, большая, прекрасная луна и скидки после полуночи? Хорошо же все устроено, грамотно.

Пьяный я частенько тосковал и маялся, у пьяного оружия нет, он обнажен до костей, плачет и смеется, не может себя контролировать, он снимает броню. В нашем мире большая доблесть быть пьяным. Алкоголики состоят-то из одной правды и соединительной ткани в печени. Когда смотришь на опустившегося бомжа, видишь, что там в человеке остается, когда с души у него три шкуры снять.