Книга Терра, страница 191 – Дария Беляева

В отличие от других страстных девчонок она была ласковой, не было в ней иступленной злости, с которой они царапались и кусались, с которой кричали. Она была податливой, нежной, чудной-чудной, просто замечательной.

В первый раз все у нас быстро закончилось, я так ее хотел, и вот уже лежал на ней, вылизывал ей загривок. Я хотел вылизать ее всю, чтобы она мной пахла.

– Борис, дай мне перевернуться.

– Подожди.

Я чувствовал, как у нее сердце билось, самое страшное таинство слышал, как у нее легкие раскрываются. Я любил ее, господи, в тот момент еще сильнее, потому что она стала моей, потому что, когда перевернулась, такие у нее были раскрасневшиеся щеки, потому что говорила она хриплым, будто после сна, голосом.

Она смотрела на меня безо всякого стыда, без вины за случайный секс, глаза у нее были мутные, туманные, теперь совсем как с фаюмских портретов, как у тамошних мертвецов, смотрящих на туман небытия, обволакивающий их.

Я каждую веснушку ей целовал, я ее раздел, рассматривал ее тело, я б ее по суставчикам разъял, чтобы ничего не пропустить.

Второй раз мы снова все сделали на полу, только я ее перевернул, смотрел ей в глаза, в ее прекрасные, невероятные, энкаустические глаза.

И она целовала меня сама, с каким-то искренним, ласковым, живым драйвом. Она впервые не была холодна, вот чего.

Потом мы делали это в комнате, в ее кровати, и я вжимал ее в подушку со значками даров смерти из «Гарри Поттера». Когда я проходился языком по ее телу, вылизывал ей плечи, ребра, бедра, коленки, щиколотки, она так дрожала.

Короче, мы всю ночь занимались этим. Я ее так хотел, как подросток, даже когда мы устали. Тогда пошел в ванную, как бы помыться, и еще понюшку загасил, чтобы дольше, слаще ее трахнуть.

Угомонились мы, когда в окно уже бил солнечный свет. Господи боже, то было самое яркое солнце в моей жизни, лучи его были золотыми, она вся была в свете и в синяках и засосах, которые я ей оставил.

Я задернул темные шторы (необходимы любой девчонке, привыкшей по ночам играть в компьютерные игры), и мы оказались в полутьме. Одетт так пахла мной, моим телом, и еще одурительнее – самой собой, обнаженной, взмокшей от пота. К тому моменту, как я вернулся в постель, она уже засыпала, а мне сон не шел. Я целовал ее волосы, обнимал ее и ни о чем не думал, но и не спал. Шатал языком зуб, который так ослабел от удара отца, от того, как Одетт орудовала языком у меня во рту.

Подумал, подумал, да и выдернул этот зуб. Почти и не больно было.

Положил его под подушку. Для зубной феи.

Ой, двоюродный мамкин дядя – вообще песня. Ему на производстве руку откорнало. Работал он вроде как на консервном заводе, и вот такая с ним приключилась драма. Он с горя уехал из Минска в Могилев, к родичам. Пил – свинья свиньей, но ему простительно. Приняли его две родные сестры, одинокие тетьки, ухаживали за ним, следили, чтоб не кинулся с балкона (повеситься-то ему несподручно, застрелиться не из чего, а травиться не по-мужски как-то). Бабы они были сердобольные, но били его, когда нажрется, с силой, с желанием перевоспитать. Устроился он тогда работать вахтером, чтоб людям глаза мозолить.

Он-то молодой был в то время, и как же ему было обидно, люди-то на танцах, в кафешках, в кино, мороженое едят и целуются, особенно летом спасу от них нет. А он – человека кусок.