Книга Терра, страница 188 – Дария Беляева

Как так умирает? А я-то рад?

И то было, и это. Ой, врут, что люди простые, что люди любят или ненавидят. Правду говорить надо. Правда, она в том, что нет ничего простого и правильного. Мне было больно, я волновался и был расстроен, уже думал, как все обставить с его похоронами и боялся представить его мертвым, я сочувствовал ему, и я хотел плюнуть ему в лицо, я смеялся над ним и плакал. То есть на самом-то деле я не смеялся и не плакал, только башку все чесал, а залез в такси, так и стал курить одну за одной, пока не приехали, сигареты изо рта не выпустил. Таксист со мной и не заговорил даже, только спросил, куда мне, и тягостно замолчал.

То ли у самого у него что-то приключилось, то ли я к общению как-то не располагал.

В Пасифик Палисейдс было тихо, ни птичка не крикнет, ни машина не пройдет, один только шум океана, бесперебойный, мерный. Я снял ботинки и носки, шел по теплому песку босым.

О чем-то я должен был крикнуть в такую тихую ночь, да не придумал о чем.

Эдит небось спала, не хотелось ее будить, но я так соскучился, и я так хотел посидеть рядом, вместе с ней надо всем подумать.

Это странно, но мы, пойдя совершенно разными дорогами, не расстались, не отдалились друг от друга. Вот Эдит училась в рафинированном универчике, готовилась стать зернышком в поле академической науки, а кем был я?

Ой, да лучше и не отвечать, есть такие вопросы.

Лег я в конце концов на песок да глядел на небо. По нему плыли молочные, тонкие кружавчики облаков.

– Ой, Боречка, – сказал я. – Почему с тобой все это приключилось?

Вот я далек от мысли, что все сплошная судьба. Кто знает, кому что выпадет, а все же и сами чего порешать можем. Виноват я был, да перед собой в первую очередь. Но жить с этим можно. Так я решил и, наконец, поднялся самым непостижимым образом.

Эдит мне не открывала. Я все звонил и звонил в дверь, потом звонил ей на мобильный, и, когда уже плюнул на все, дверь распахнулась, меня обдало теплым, оранжевым светом, чем-то домашним.

И знакомым, сладким, прекрасным запахом Одетт. Я обернулся.

– Ты так надрывался, – сказала она. – Я тебя прям пожалела.

Волосы ее были собраны в обычную прическу (лет в семнадцать Одетт полюбила носить две гульки на голове, как рожки или мышиные ушки, и с тех пор своей привычке не изменяла), но некоторые пряди выбивались, и было видно, что они мокрые. Как они блестели во все наступающей тьме, с которой боролся прямоугольник оранжевого света. На Одетт была длинная майка с надписью Pride на радужном фоне, лифчика под ней не было. С трудом я заметил под майкой джинсовые шорты, коротенькие-коротенькие, светлые.

– Где Эдит? – хрипло спросил я.

– У нее киноночь. Смотрит там Висконти со всякими другими снобами.

– А ты как, душа моя?

– Что это ты шекспировским слогом заговорил?

Секунду я решал, правда, значит, или вызов. Выбрал правду.

– У меня вроде как отец помирать собрался, и я всю ночь долбал кокаин.

– Какой ты непосредственный.

Одетт поглядела на меня, раздумывая, потом отошла от двери, тень ее, легшая у моих ног, исчезла. А я и тени был рад, конечно.

– Проходи. Хочешь кофе? Или тебе нельзя? Наверное, тебе нельзя. Ты ведь все еще под кокаином?

– Да уже не особо. Он быстро выветривается. Можно всю ночь гасить.

– Спасибо за интересную информацию.

Вела она себя и холоднее, и приветливее обычного. Не то жалость ее вправду взяла, себя вспомнила, когда у нее отец умер, не то любопытно стало.