Книга Терра, страница 186 – Дария Беляева

– Ладно, – сказал он безо всякой униженности, наоборот как бы и с гордостью за меня. – Тогда давай поговорим.

Сел я, так сказать, за стол переговоров и уставился на него.

– Чего ты хочешь от меня? Чего тебе надо?

Мне показалось, что он, как в старые времена, ухватит меня за подбородок, будет давить, пока десны не станут горячими от боли. Но отец сидел неподвижно. Пакетик с кокаином лежал между нами.

– И чего? Хорошо оно?

– Славно.

– Я-то думал, ты свою жизнь захочешь с пользой потратить. Думал, раз тебе не надо великих целей, может, приличным человеком станешь. А ты урод уродом. Наркоша вроде тебя того не стоит. Знал бы, кем станешь, я бы тебя заставил.

– А теперь не можешь заставить, а? Потому и злишься?

– Блядь, Борька, ты ебнутый? Я тебе шанс хотел дать, на нормальную жизнь. А ты ничего не умеешь. Ничему не хочешь учиться.

Ой, да я учился, только как же ему это объяснить было.

Отец к таким речам был не приучен. Это вроде как он мне мораль читал, да не про землицу, не про тьму тьмущую, а про всякие там «скажи наркотикам „нет“» или «выбери чистое будущее». Не привык он к этому и слова с трудом подбирал.

Не было в его голове словаря по такой теме. Сам не умел себя беречь.

– Все равно ты себя убиваешь, – выдавил из себя отец. – Что толку, что ты небо коптишь, работу свою не выполняешь, свой долг, если ты все равно себя убиваешь?

Он не у меня спрашивал, у кого-то выше, лучше и мудрее меня. У Бога, может. А смотрел на меня, пристально так и жутковато. Я подумал, что сил меня убить у него все-таки достанет, примерился, что ебну его бутылкой, если чего.

Повторил он задумчиво:

– Ты себя убиваешь.

И я в этот момент ясно понял, как в зеркало поглядел, что именно у него болит. Я мог сделать ему еще хуже. Глядим друг на друга, и я ему:

– А может, я ничего другого больше и не умею.

Все. Взгляд у него стал мутнее, холоднее, ой, в такой морозной воде мамка моя тонула. И я понимал, в этот момент он решает, броситься на меня или нет.

Не бросился, потух.

– Я умираю, – сказал.

Смотрел я на него и думал: господи, да как же ты можешь умирать, ты ж не жил никогда, ты всю жизнь только одно и делал, что дох, как собака.

– Чего?

– Чего слышал. Пасть захлопни. Я знаю, что скоро умру. Пиздец мне. Так тебе доступнее?

Это была странная минута, невероятная – я не верил ему, и я знал, что он абсолютно прав. Я видел это где-то, в лице его, во взгляде. Пока все это было смутно, никакая не печать смерти, ничего такого, легчайшая тень из мест таких далеких, что лучше о них и не думать.

Смерть, так я тогда все ощутил, это пространство. Бессолнечное, безвоздушное место, какая-то сплошная пустыня, в которой одна только ночь, беззвездная, бесшумная, сплошные отсутствия.

И вот это пространство, казалось, дохнуло на мой привычный мир, дверь в него приоткрылась.

Я себя не обманывал, старался не делать этого.

Меня продирала дрожь, я глядел на отца почти с ненавистью.

– Доигрался, значит.

– А ты не доиграешься? Ты – сука неблагодарная, Боря. Я дал тебе шанс, а ты спустил его в унитаз.

Вот почему он хотел со мной поговорить. Знал, значит, что немного у него времени, чтобы мозги мне вправить. А я в этом не нуждался, и нечего было меня лечить.

То пространство, темное подземелье, чье присутствие я ощутил, все росло и росло, вот-вот весь мир проглотит.