Книга Терра, страница 184 – Дария Беляева

– Что? Что вы сказали?

– Про гроб жизни. Это на русском. Поговорка такая. Значит, пока не умрешь. Пока тебя не положат в ящичек. Ты попроси тетеньку.

Мистер Полсон смотрел на нас во все глаза, и у меня было странное ощущение, будто он стоит перед нами голый. Или очень маленький.

Где-то вдалеке, за ним, я увидел силуэт своей мертвой мамки, с которой всегда капала вода. Ой, ты не вовремя.

– Не надо бояться, – сказал Мэрвин. – У вас все-таки еще есть время. Может, сразу вся сумма обнаружится.

– Давай на этом и распрощаемся. Время у тебя есть. И в следующий раз должно еще что-нибудь быть. Ты же честный человек. Я прям надеюсь.

Ой, думал, обоссытся он, но вдруг мистер Полсон весь подобрался, кивнул.

– Да, я постараюсь.

Прям школьник, который пообещал исправить двойку.

– Ну, тогда мы к вам больше претензий не имеем. Может быть, даже не увидимся никогда, – сказал Мэрвин. – Приятно было познакомиться, мистер Полсон.

А я подался к нему, оскалившись.

– Ну, иди по делам.

Мистер Полсон отшатнулся от меня, развернулся и посеменил навстречу спасению, в подъезд. Я засмеялся, а Мэрвин, хотя ему тоже хотелось, сдержался.

– Ну, чего, когда сломается? – спросил Мэрвин.

– Да на пятый день принесет, я уверен.

Мы вернулись в машину, допили колу в стаканчике из «Вендис», занюхали еще чуточку, чтобы освежиться. Бадди прикармливал нас дешманским кокосом. Я тогда ему был очень благодарен. Это потом, когда у меня руки тряслись так, что я стакан держать не мог, мне все на свете проклясть хотелось.

– Может, поехали куда-нибудь, выпьем? – спросил я.

– Не-не-не. Кася хочет, чтобы я иногда приходил домой. Ну хотя бы ночью.

Кася была скучная, тощая и дурная девчонка, единственное достоинство которой состояло в том, что она полячка.

– Ну, как знаешь.

Мэрвин все предлагал меня подвезти (тачка была и моя, и его, мы обычно так решали: кто дальше от дома, тот ее и забирает), но я вылез из машины, мне недалеко было.

Ночь стояла душноватая, влажная. В Лос-Анджелесе я почти отвык от смены времен года, для меня здесь все время было жарко, кто бы что ни говорил о комфортном климате.

Иду, а за мной мамка, как всегда, шлеп-шлеп-шлеп, как по лужам. Ой, я тогда обернулся, а ее не видно.

– Что? Не любишь меня больше? Все? Плохой я теперь сыночек? А чего ты тогда меня оставила?

Не, ну я не был в депрессивном каком-нибудь состоянии, даже наоборот. Я обвинял ее с жаром, как в каком-нибудь «Законе и порядке» (неоновые буквы заставки зажглись у меня под веками). Я был такой маленький, а она хуй на меня положила и умерла, незаконно это и непорядочно.

Я не грустил, а только злился. Мусорный бак вот перевернул, из него повылезали братишки и сестрички, поглядеть на меня, чего шумлю.

– Ну все, все, успокоился уже.

Старенькая сестричка привстала на задние лапки, спросила у меня, не больно ли мне, и я покачал головой. Вытащил из кармана шоколадный батончик, развернул да кинул родичам.

После этого короткого приступа ярости вновь захорошело, и я уже смеялся, шел да хохотал до самого дома. Поднимался по лестнице почти бегом.

Отец сидел на кухне, бухал водяру.

– Эй! Привет! Чего, как ты тут? С ума не сошел еще? Как погружение, алконавт?

– Борь, – сказал отец голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Иди-ка сюда.

А чего я ему, маленький, что ли?