Книга Красная тетрадь, страница 226 – Дария Беляева

Сказочный суперконь, ну да.

Упасть я с него упал все-таки и, видать, я умер, потому что проснулся.

А проснулся – прохладно, пасмурно, куда что делось, где софиты и все дела?

Тут я вспомнил эту книгу, которую в детстве читал. Там мальчик, он потерял на войне отца, вспоминал их последний Новый год. Отец его сидел у елки. А под следующий Новый год он погиб. Вкратце так.

Что касается меня, до чего в детстве за душу взяло – не поверите.

К кому этот ебанько, кстати, все время обращается?

Ну я, допустим, к моим поклонникам.

В общем, товарищи, граждане, гражданки, может даже леди и джентльмены, что я хочу сказать-то?

В тусклом, тяжелом утреннем свете, я вспомнил эту книжку и какого-то такого мелкого, наивного себя, который не понимал ее смысла да и вообще мало что понимал.

Вспомнил и Новый год, последний в Володькиной жизни.

Хороший был Новый год, я сейчас расскажу. Батя забухал, как скотина, мать примеряла украшения из охуительно белого космического металла, а мы с Володей сидели у елки. Я себе в сок добавил водки (все так), а Володя сидел с соком пустым, ибо спортик и все такое.

Отец на кухне что-то там затянул такое тоскливое, песню, блин. По-моему, «Ой, то не вечер», в общем, не новогоднее.

Володька засмеялся, сказал:

– Елочка, елка, лесной аромат, очень ей нужен красивый наряд! Пусть эта елочка в праздничный час каждой иголочкой радует нас.

Володька пел шепотом, и мы смеялись.

– Подожди-ка, это что, бухло?

– Не, – сказал я.

– Да это бухло!

Он понюхал мой стакан, мы поменялись.

– А ты бухать будешь?

– Не, – сказал Володька. – И тебе не советую. Станешь как батя.

– Да ну.

Голос батин тянулся с кухни, хриплый, пьяный, тоскливый. В ванной горел свет, там перед зеркалом крутилась мать. Только тонкая полоска света из-под двери.

А мы сидели перед елкой, в лица нам бил свет от гирлянды, вечно меняющийся, суматошный. Я смотрел на Володьку, на лицо его ложились то синие, то красные, то зеленые, то золотые блики.

А какие у нас игрушки славные, это вообще! Всякие разные стеклянные собачки, снегири, и домики, и шишки, и орешки, и ежики. Короче, ужасно они милые, в нежные цвета раскрашенные, и все такие трогательные, ну просто удавиться можно.

Был у Володьки любимый шарик, мы его называли царь, и вешали всегда выше всех других. Синий такой, с серебряной выемкой, а внутри, опять же, синее, но еще синее синего. Как бы глаз такой немного, я в детстве с ним ассоциировал.

У меня тоже любимый шарик есть, он такой персиково-золотой, с белой глазурью по типу чешуи, красивый – ну умат просто.

Этот шарик всегда висел чуть ниже царя, мы звали его князь.

Я вдруг сказал:

– А если царь разобьется, кто будет следующий царь?

– Ну князь, наверное, – сказал Володька. – Так справедливо.

Я с этим согласился.

– Жалко, батя в этом году приехал, – сказал Володя.

– Ну да, – сказал я, хотя на самом деле я рад был его видеть. Я к бате, думаю, привязан побольше, чем Володька, но и ненавижу его тоже сильнее. Ах, эти сложные чувства!

За окном гремели салюты, вспыхивало иногда, но мы слишком устали, чтобы вставать. Да и были мы уже на улице, видели салюты эти красивые.

Мне стало вдруг очень обидно, что эта новогодняя ночь подходит к концу. Что праздники, они такие короткие. А дальше – хуй пойми что опять.

А я хочу, чтоб вся жизнь – праздник. Это правильная позиция, если хотите знать. Но праздники-хуяздники, это так, секунда, есть только миг, блин, между прошлым и будущим, именно он называется жизнь.