Книга Красная тетрадь, страница 163 – Дария Беляева

Мы молчали. Я не был согласен с Максимом Сергеевичем, а вот Фира обняла его.

Она сказала:

– Зато, может быть, мы встретимся в Космосе.

– Может быть, – сказал Максим Сергеевич. – Просто я не хочу, чтобы вас там обижали.

Это было сказано так наивно, так по-детски, что я тоже обнял Максима Сергеевича, хотя и вовсе не соглашался таким образом с его словами.

Странное дело, мне совсем не хотелось докладывать об этом Эдуарду Андреевичу.

Чуть погодя Максима Сергеевича обняли Валя и Андрюша. Не знаю, сколько мы простояли, но вдруг услышали гудок – машина приехала. В мягком утреннем свете она была нестерпимо яркой, нестерпимо желтой, будто пятно гуаши на акварельном рисунке.

Максим Сергеевич сказал:

– Так, надо идти.

Но он не поднялся, замер. А потом сказал:

– Ну, положим, в тюрьме я буду писать книгу.

– Какую? – спросил Андрюша.

– Замечательную книгу. Она о хороших детях и бездарном учителе. Нет, дети были не совсем хорошие. Они были разные. Учитель все время совершал глупости, а дети от этого страдали. Но самая большая глупость, которую совершил учитель, – он взялся их учить. Дети и без него все знали, а он не знал ничего. И вышло так, что это глупый учитель научился у детей, а не наоборот.

– А какая концовка? – спросил Андрюша.

Еще один гудок нарушил утреннюю тишину.

– Плохая, – сказал Максим Сергеевич. – Он все выучил, но было слишком поздно. Все вокруг поняли, что учитель слишком глупый, чтобы работать учителем. И он пошел работать продавцом в универсам. Тоже почетная, между прочим, работа. Отпускал товары в молочном отделе.

– А дети? – спросил Фира.

– Дети выросли, Кац, и перестали быть детьми. И, может быть, они забыли многие вещи, которым когда-то научили глупого учителя. Лучше бы, чтобы они не забыли.

Третий гудок. Я должен был сказать: вам пора.

Но не мог этого сказать. Меня вдруг охватила страшная тоска, мне хотелось сказать совсем другое: не уезжайте, пожалуйста, и не оставляйте нас, вы ведь один из немногих взрослых, которые нас жалеют.

Такое поведение было бы недостойным. Тем более что в мире много хороших взрослых, которые знают лучше. И куда более компетентных притом.

Но я, в самом деле, не хотел, чтобы он уезжал, я словно бы расставался с кем-то родным и боялся, что внутри меня снова погаснет свет в какой-то дальней комнатке, и погаснет он навсегда.

Максим Сергеевич поднялся. Небо уже совсем просветлело, и все стало таким красивым.

– Вот так, – сказал он. – Бесполезный, глупый, бездарный человек, которому очень жаль.

Мы снова попытались его обнять, на удивление синхронно, словно так и было задумано, как в кино. В то же время, такие слаженные движения часто присущи насекомым, я вспомнил про ульи наших предков.

Максим Сергеевич выставил вперед руку, покачал головой.

– Все, хватит, иначе я никогда не уеду. Не люблю детей.

Он подхватил свой чемодан, ушел от нас, сел в такси, а мы еще долго стояли и будто бы ждали, что Максим Сергеевич вернется, ведь он не попрощался, не сказал то самое волшебное слово, которое все оканчивает.

И почему мир не может всегда быть простым и правильным?

Борю все не будят, и я боюсь, что он еще не проснется, когда Володю увезут.

Не могут ведь товарищ Шиманов и тетя Лена вечно ждать, что Володя очнется. Его же нужно похоронить. Не может он лежать в той холодной ужасной камере так долго. Обязательно нужно похоронить.