Книга Красная тетрадь, страница 156 – Дария Беляева

Мысль показалась мне очень жуткой.

Боря покачивался.

– Тебе было больно? – спрашивал он тихонько незнакомым, нежным тоном. – Больно?

И отвечал сам себе:

– Тебе было больно. Сейчас тебе не больно.

Борю так сильно трясло, словно бы он уже плакал. Но он не мог.

Я сказал:

– Поплачь. Тебе станет легче.

Боря показал мне зубы, оскалился.

– Мужчина должен не плакать, – сказал он.

Мне хотелось дотронуться до Володи (я знал, что это – последний раз, больше никаких пробежек и разговоров, и я никогда не дотронусь), но я не мог. Мне было страшно и противно.

Я еще помнил, как звучит Володин голос. Голоса ведь почти неповторимы (бывают похожие голоса). А ведь это просто звук, который получается при проходе воздуха из легких через гортань.

Ничего сложного.

И все-таки я этого голоса больше не услышу. Борин похож, но не идентичен. Вряд ли Боря сумеет разобраться, как так изменить свой голосовой аппарат.

Я не услышу.

Боря, его всего сотрясали сухие спазмы, наклонился к Володе и шепотом запел (не знаю, можно ли запеть шепотом, но Боря запел так) песню из мультфильма про медвежонка Умку.

Песню про корабли, льдины и созвездия.

Наверное, ее будут знать все и всегда: там твои соседи, звездные медведи, светят дальним кораблям.

Это очень старая песенка, как и мультик. И красивая.

Я знал, почему именно эта песня. Володя всегда говорил, что в детстве помнил только ее, ее и пел, по делу и без, для Бори, маленького и глупого.

Я отвернулся, сцена показалась мне слишком личной, я не мог с ней справиться.

Я думал: сейчас он заплачет, но Боря не заплакал. Сухие спазмы продолжались, и я подумал о тех, других, что охватывали и его и меня в тот день, когда умер Володя.

Я так и не сказал Боре, что я чувствовал, как он тонет (и как он вцепляется, карабкается, и как с этим нельзя бороться).

– Боря?

Я позвал его, он не ответил. Когда я обернулся, то увидел, что у Бори из носа течет темная-темная, странная кровь.

Я испугался, бросился к нему. Боря подставил руки под черную кровь.

Мы вместе опустились на холодный кафельный пол, над нами было дно камеры. Я не знал, что с ним происходит, тоже бестолково подставлял руки и ловил кровь, мы все в ней перемазались.

А потом вдруг у меня возникла странная, сумасшедшая мысль, которую я счел абсолютно верной, до сих пор и не знаю почему.

Я понял, что Боря так плачет.

– Тихо, тихо, – сказал я. – Бедный ты мой товарищ.

Я снова подставил руки под его горячую кровь.

– Не надо, – сказал я. – Нужно плакать, как человек. Обязательно нужно плакать, это совершенно необходимо. В этом случае ничего постыдного нет. Нет ничего стыдного в том, чтобы сейчас заплакать, как человек.

– Я так сильно кровоточу? – спросил он. – Страшно тебе?

Я крепко обнял его, как самого лучшего друга, как обнимал бы Андрюшу, случись у него такая беда.

– Не страшно, – сказал я, посмотрел вверх, на дно камеры. Над нами лежал Володя, и мне предстояло попрощаться с ним сейчас. Дальше откладывать было нельзя – тело увезут в Москву. Я не увижу.

И я расплакался по-настоящему, чистыми, обычными, стандартными слезами. Я расплакался, потому что скучал, потому что дружил, потому что расставался.

Я прижимал к себе Борю и сквозь слезы ему говорил:

– Ты тоже должен плакать.

Не знаю, сколько раз я это сказал и помогли ли мои слова, но Боря заплакал. Он больше не кровоточил. Мы сидели, обнявшись, перемазанные странной черной кровью, и беззвучно плакали.