Книга Щенки, страница 95 – Дария Беляева

– Я же тебе обещала, что превращу твою жизнь в ад.

Арина сказала это почти ласково.

И эти люди в церковь собрались. Стыдно должно быть.

А и ладно, что поделаешь – какие есть люди, такие есть люди. Я, семья моя.

Я сказал:

– Тут не особо далеко – по Красному Казанцу до улицы Юности, около путей железнодорожных Успенская церковь старая. Ну, мы ее Вешняковской называем.

Вышли, а в подъезде улыбающийся кот сидит, рыбью тушку жрет с газеты. Смотрю, а рыба вся в червях: огромные черви из брюха ее вылезают, и маленькие, длинные красные червяки из жабр торчат. Кот жрал с одинаковой жадностью что рыбье мясо, что червей.

Кот поднял голову, уродливый глаз его сверкал, и тонкие иглы клыков торчали.

Я сказал:

– А это, собственно, черт. Хитрый, смелый и самый сильный.

Кот замер, продолжая нам улыбаться. И вдруг дошло до меня: а ведь так можно было сказать про нас с братьями: хитрый – Юрка, смелый – Антон, самый сильный – я. Ну, не все гладко выходило – например, и я смелый, еще какой, а Антон бывает хитрющим, но все равно, понравилась мне концепция.

Уж во всяком случае – красивая.

Юрка глянул на черта только мельком, а Антон перед ним присел.

– Это кот с уродством.

– Да, – сказала Тоня. – Они не могут принимать неискаженный облик живого существа.

Хитрый, смелый и самый сильный, кажется, заулыбался шире, и я дернул Антона за собой.

– Пошли, нечего на него пялиться.

Антон не стукнул меня по руке из гордости, вообще никак не отреагировал на мое прикосновение, и это меня почему-то расстроило.

Вышли на холод, Юрка открыл дверь, и свет рыжих фонарей сразу в глаза залился, а небо-то уже было совсем фиолетовое.

Народ потихоньку на работу пилил – в сторону метро. Я сказал Антону:

– Прости меня.

Антон ничего не ответил, только пропустил меня вперед, чтоб я вел нас. Некоторое время мы шли молча, потом Антон вдруг сказал:

– Очень темно.

И больше ничего. На Арину я вообще старался не смотреть. Взял свою Тоню за руку, и мы пошли вперед. За спиной у меня беззаботно болтала Анжела, а Юрка отвечал ей коротко и нервно.

Услышаля и Аринин голос, она сказала:

– Моя воля должна брать верх над всякою другою, и что все приглянувшееся мне должно быть моим.

– Что? – спросил Антон.

– Ипполит Тэн. Про тебя. На самом деле, про Наполеона Бонапарта, конечно. Да успокойся ты уже ради бога, Антоша. Ты сам этого добивался.

Я оглянулся. Он схватил ее за рукав пальто, притянул к себе и что-то прошептал на ухо, а потом крепко поцеловал в губы.

Тоня спросила меня:

– А зачем она это делает?

– Ей скучно жить, – сказал я. – Ей надо было снимать кино, а не учить детей.

– Как же неловко! – сказала Анжела.

Тоня ничего не ответила, но, по существу дела, думаю, согласилась.

Прошли через озеро, замерзшее, белое, неотличимое от земли – так усыпанное снегом. У озера постояли, покурили – так как никуда не спешили. Тоня жалась ко мне, гладила мои подмерзшие пальцы.

Нормальное семейное утро, тошнит от недосыпа, и так темно, и все по своим причинам, но, так или иначе, молчат.

Церковь Вешняковская, она же, по-настоящему, Успенская, действительно старая. Без размашистых куполов, скромная, нежная, с высокой колокольней, украшенной длинным шпилем, венчанным крестом. Три маленьких купола выглядывали из-за шатра, синие с золотыми звездочками, так похожие на елочные игрушки.