Книга Щенки, страница 94 – Дария Беляева

Тягуче, с лаской и тоской:

И далее по тексту, похожему на речную гладь. И ясно стало, что всякая жизнь – река, и что Волга-река прекрасна и темна, и что Анжеле, конечно, можно было бы спеть одну эту песню – чтобы по-настоящему стать певицей.

Было странно: вроде бы брат хотел меня убить, мать стала колесом, и я ее в мусоропровод засунул, Тоне нравился я, брат мой младший сидел между мной и Антоном, чтобы нас успокоить, и всюду в доме пролилась моя родная кровь.

Но все равно хорошо было послушать песню про реку-Волгу, долгую, как жизнь. Так и случается, наверное, никому непонятная русская тоска.

Ну вот, так мы и сидели, короче, по большей части молчали. Антон на меня не смотрел, и такая меня брала тоска, аж тошнило.

В общем, сам виноват.

Спать никому не хотелось.

Часов в пять утра Тоня заговорила о матери. Объяснила нам, наконец, так сказать, суть дела: про то, что ведьма не может умереть, не передав свою силу черную, про то, что мать наша хочет не просто передать силу свою, а хочет снова жить, про вылупившегося черта и всякое такое.

Ну, собственно, братья мои среагировали, как взрослые: как будто мало проблем, а теперь еще эта.

Антон еще спокойно сидел, а Юрка все качался на стуле, курил одну за одной, тер рот, потом ушел в ванную, сказал – умыться, но знал я, что он там ставится. Когда вернулся, стал куда спокойнее, сказал:

– Значит, если в церковь сходить, то это поможет?

Тоня сказала:

– На некоторое время и только с чертями.

А она мать наша, подумал я, некуда от нее деваться – она везде, во всякой клетке моей. Ну, вот, можно лишить родительских прав, да? На юридическом уровне – конечно, жаль только, что нет биологического уровня, чтоб ничего о ней больше не напомнило, чтоб было все забыто.

Вдруг осознал, что думаю, по большей части, не об этих историях с вращающимися и кровоточащими колесами, мертвецами, чертями – нет. О детских своих годах, о том, как мы замучились с нею задолго до того, как она умерла.

Тяжело было на сердце и тоскливо, но какой-то правильной-правильной тоской, которая очищает сердце.

Вот и сидеть невозможно было, и спать расходиться не хотелось, и был оттенок во всем этом какой-то тупой, но целебной душевной боли.

В церкви я бывал редко и только на воскресных службах и на праздничных – с Антоновыми бабушкой и дедушкой. Не знал, как оно бывает в обычный будний день.

Тоня сказала:

– Правильно было бы всем вам исповедаться и причаститься, но вы ведь не собираетесь раскаиваться, меняться, и не готовы к этому – а значит, никакого толка не будет. Лучше просто сходить, побыть там, где свет.

Странный у нее был подход, довольно практичный. А я думаю, что раз разбойник уверовал, то чем Юрка хуже – тоже разбойник, тоже уверовать может, как всяческое существо человеческое.

В шесть решили уже собираться – просто потому, что иначе уснем нахрен.

Я поискал среди затерявшихся у нас Ленкиных вещей платки. Юрка с Анжелой сидели накухне, тихо, как им это было несвойственно, и быстро, как это им обоим было как раз свойственно, переговаривались.

В ванной Арина тональником замазывала синяки, я протянул ей платок. Антон сидел на краю ванны и смотрел на Арину. Я пошел уже на кухню, к Анжеле, и слышу тут: