Онлайн книга «Щенки»
|
И все-таки – как будто вот-вот схлестнется петля-то. И мать по кухне шлеп-шлеп. Пошел отлить, а мать и правда на кухне сидит, смотрит на меня. – Подожди, – сказал я. – Есть и более важные дела. Вышел когда, она еще сидит. Ну, я пошел на кухню, сел. Смотрю: сигареты мои – полпачки нет. Ну, думаю, шельма. А она сидит и как бы не я ей, собственно, интересен. Дышит (да!) тяжело, усталая, и на лице, на шее, на руках, на животе – везде раны у нее, как от больших когтей. Я сказал: – Ну и что опять? Она сказала: – Да дай ты мне отдохнуть. – Черти тебя мучают? – Мучают, – сказала она. – Есть за что – я не в обиде. – Так и что? – Что-что? Жить хочу. Когда внуки, Витюш? И она хрипло засмеялась, я увидел, что рот ее выглядит весьма красным, и нитки в нем стали розовыми. – Страшно мне, – сказала она. – Очень страшно, что это навсегда. – Грешить надо было меньше. Это только начало, как я посмотрю. Потом что? Котлы? Кочергой тебя раскаленной бить еще будут? – Всякое, – сказала она. – Вот и думаю, как бы улизнуть оттуда. Я сказал: – За мой счет, да? Она пожала плечами. – Всю жизнь взаймы жила и сейчас не постесняюсь. Я щелкнул зажигалкой перед ее носом. – Маленького огня не боишься, да? И макарошки себе жарила. А какого огня боишься? – Адского огня боюсь, Витюш. – Мне умный человек сказал, что ты огня боишься. Огня и железа холодного. – Врут всё. – Не врут. – Тогда проверь, Витюш. Давай, подожги мать свою. Режь ее ножом. Не можешь? Я замолчал. Ну, на самом деле: я умею убивать людей, ничего особого при этом не чувствуя, и я ненавижу свою мать. Вроде бы один к одному сходится – а как-то нет, параллельные прямые. Она откинулась назад, запрокинула голову, и зимний, слабый утренний свет убелил еще больше ее усталое лицо. Мне стало жалко эту тетку – так жалко, словно бы я ее не знал, обо всех прегрешениях ее не знал. Я сказал: – Слушай, а зачем ты дом поджечь хотела? Ну, когда нас забрали. Она посмотрела на меня пустым, волчьим взглядом, потом стала смеяться. – Это тебе так сказали, Витюш? – Я помню, одеяло горело, и душно было. – А еще что помнишь? – Да особо ничего. Я думал, ты хотела, чтоб мы умерли. А она сказала: – Да никогда я не хотела, чтоб вы умерли. Я заснула с сигаретой в постели. Случайно это вышло. Много чего я хотела, но чтоб вы умерли – пока жива была я, – никогда не хотела. Хотя вы всю кровь из меня выпили, пока мелкие были. Вдруг она сказала странную вещь: – Ненавижу женщин. И криво усмехнулась. – Не надо было в платье меня хоронить. За слабость ненавижу. И мужчин ненавижу – за силу. Все должны помереть. Я сказал: – Ну, раньше ты со мной не откровенничала. – Когда сказала, что не хотела, чтоб вы умирали – соврала тебе, Витюш, сейчас думаю. Когда ты там был – хотела, чтоб убили тебя. За то, что ты мужчина. Потому, что такова доля твоя. Но это все так, дурные мысли. Несерьезно. Просто лежала и думала об этом ночами иногда. Что ты, сученок, подохнешь там. И вот смотрю я на нее и силюсь почувствовать что-то, ну, то есть представляю себе, как такие слова должны меня ранить. И вдруг нет чувств – только сожаление какое-то о том, что одну мы можем жизнь прожить, и мать в этой жизни у меня вот такая, что я чего-то важного не знаю о том, как у матерей с детьми оно бывает. Я же много раз видел, как матери сыновей своих любят, как сильно за них боятся – а у меня этого не было. С другой стороны, я-то жив, а многие из тех, кого любили, умерли. Так что ничего не ясно, все случайно, и материнская любовь не защищает, и ненависть материнская не губит. |