Книга Щенки, страница 110 – Дария Беляева

А она мне:

– Тогда чего ты со мной разговариваешь?

Тут смотрит мне в глаза она – черт, и как смотрит – волчьи глаза эти ее. Схватила меня за руку и говорит:

– Ты – мой. Чтоб ты ни делал, куда б ты ни поехал, хоть в Африку, хоть к черту на рога.

Теперь, как бы сильно она ни сжимала мне руку – не больно было. Но глаза эти ее – терпеть не могу. И вот я смотрю, а изображение в зрачках у нее – мое собственное да кухоньки – перевернуто.

И вдруг я понял, что никогда этого раньше не замечал, но оно всегда было – оттого и взгляд ее волчий пугал. Все в нем чудовищно неправильно.

Гляжу в глаза ее, и мне кажется, что сейчас у меня фляга и свистнет. Вот натурально – я сойду с ума. И гул этот в голове, и, да, ощущение, что бьется там что-то, живое, совсем иное, и жужжит гулко.

Тут вспомнил одну небольшую хитрость – я же рис собрал как раз на этот случай. Раз – в карман, достал и порвал пакет, и рис на пол ссыпался. Мать тут же кинуласьна колени, зерно собирать.

– Вот так, – сказал я.

Она зашипела.

– Поработай, – сказал я, пошел к раковине, взял вымытую Тоней миску из-под салата и поставил на пол.

– Сюда собирай.

Потом я вытащил банку с рисом и высыпал ее всю.

Она не смотрела на меня, рисинку к рисинке прибирала.

Я сказал:

– Зачем тебе вообще сыновья были? Ты ж не любишь никого.

Она сказала:

– Да черту я вас всех заложила, чтоб силу мне дал, вот и вся история.

Она не могла отвлечься, собирала и собирала зерно, пальцы ее быстро путешествовали от пола к миске.

Я сказал:

– И чего теперь?

– По голове себе постучи, – сказала мать.

Я стукнул по виску указательным пальцем и услышал внутри разозленное жужжание.

– Ну и вот, – сказала она, не отвлекаясь от своего дела.

– Ты сказала, что мы сами это.

– А, может, соврала я. Или сейчас вру? Ты никогда не узнаешь, Витюш.

Я достал банку с гречкой, высыпал и ее, взял еще одну миску и поставил на пол.

– Гречку – сюда.

Я стукнул к Тоне в ванную, она, некоторое время погодя, отперла задвижку. Тоня сидела в ванной, обняв руками колени и низко склонив голову. Я взял ее на руки, уже холодную.

– Пошли, мандаринов тебе купим, нормально?

Тоня молчала. Я вынес ее в коридор, напялил на нее пальто и шапку, выставил за дверь.

У зеркала остановился вдруг – поглядел на себя, красавца такого, хоть и потрепанного жизнью, приблизился к зеркалу так, что носом уперся в его холод.

И показалось мне, что в черноте зрачков золотинки мелькают, самые маленькие.

А мать крикнула мне из кухни, как кричала, бывало, когда я маленький был и уходил в школу – самым обычным тоном.

– Но ты стараешься быть хорошим человеком, Витюш! Ты старался очень долго. Но у тебя не получилось – и не получится ничего впредь!

Я захлопнул дверь. Тоня уже стояла в лифте, между створками, ногами уперевшись, чтобы они не закрылись. Ну да, ей же опять не больно. Я отодвинул створку, толкнул ее в лифт.

Она спросила:

– Как поговорили?

– Да слышала ты все.

А она прижалась ко мне и стала дергать ткань моей куртки, как делала, когда была слишком мертвой, чтобы суметь заплакать.

– Ну не реви, – сказал я. – Всё нормально.

– Я боюсь!

– Да ты постоянно всего боишься. Меньше надо всего бояться.

Мы вышли, я сказал:

– Я вот боюсь, что никогда не высплюсь. А ты чего боишься?

Она взяла меня за руку, мы пошли по заснеженной дороге,глянул на часы – полдень, пару часов и стемнеет опять. Какой, подумал я, короткий световой день.