Книга Щенки, страница 108 – Дария Беляева

Вдруг, не знаю почему, я растянулся на длинной скамье, упершись ногами в поручень, и положил голову Тоне на колени.

– Виктор! Что ты! Это неприлично!

– Да насрать уже вообще, – сказал я.

Некоторое время Тоня не знала, что делать, оглядывалась по сторонам, а потом положила руки мне на голову и принялась перебирать мои волосы.

– Ты очень хороший, Виктор. Очень большой молодец. Ты все сделал правильно.

– Да?

– Конечно. Ты вообще очень добрый и сильный, жаль только, что довольно кровожадный.

Потом она добавила, очень быстро:

– Я знаю, что ты не знаешь, что делать. И я очень хотела бы тебе помочь!

– Ну, здравая идея скорее возникнет у тебя, чем у меня– ты же в курсе всех этих колдовских дел.

– Относительно тебя – в курсе.

– Нет у них там никакого справочного бюро?

Она повторила за мной, очень мягко:

– Никакого справочного бюро.

Потом вздохнула и сказала:

– Виктор, Виктор.

Ну, тем тоном, которым надо говорить что-то вроде «горе ты луковое», но одновременно с тем – каким-то мечтательным.

– А?

– Нет, я просто говорю. Я так рада, что мы познакомились.

– Это всего стоило, что с тобой произошло?

– Ну, нет – справедливости ради, я не хотела бы умирать и жить с твоей матерью. Но я все равно рада.

Потом, помолчав, она добавила:

– Я вижу, что ты хочешь внимания.

Мне не понравилось, что она вот так вот вслух это сказала, я хотел опять сесть, но Тоня продолжала гладить мою голову.

– Все будет хорошо, – сказала Тоня. – Потому что ты герой.

– Я охуительный герой.

– Ты офигительный герой. Слушай, я вдруг вспомнила, что любила блины жарить. Хочешь блинов?

– Так не масленица же.

– Ну и что? Просто так.

Я старался не показывать свое довольство, но получилось, по-моему, не слишком хорошо.

– У тебя бывает хороший характер, – сказал я.

– Иногда. Я думаю, раньше мой характер был намного лучше.

– Или хуже – кто знает.

Вдруг она наклонилась ко мне и поцеловала куда-то повыше уха. Я молчал, ну, тоже не хотелось показывать, что мне так уж приятно, и, наоборот, спугнуть ее не хотелось.

Когда шли домой, тоже молчали. Не только она молчала – и я молчал, разве что зевал иногда, рассматривая гулявших с хозяевами собак – захотелось, чтоб у меня тоже была собака.

Шел, предвкушал блины. Вдруг спросил:

– А отчего б, Тоня, нам вместе не жить? Будешь со мной жить? Не боись, это у нас славно выйдет.

Она сказала:

– Мы не знаем, что завтра будет. Давай не загадывать.

И правда – жить надо одним днем, надолго ничего не планируя – это известная мне мудрость.

Вот сегодня я предвкушал блины.

А получил – мать свою мертвую собственной персоной. Мы зашли в дом, я стащил с Тони пальто.

– Беги готовь.

Она скинула ботинки и пошла мыть руки, но у двери в ванную замерла. На кухне сидела мать моя – во плоти. Так близко и ясно, так по-настоящему я не видел ее с отпевания. То в толпе, то из окна, то змеей в раковине, то тенью в коридоре, то колесом – но не так.

Она просто сидела за столом и поедала песочное печенье – без эмоций, явно не чувствуя вкуса, механически,как молотилка крошит зерно.

Опять подумал: а может и моя фляга усвистела?

Я сказал:

– Чего тут сидишь? Это не сон.

Она продолжала есть печенье.

Я отстранил Тоню, затолкнул ее в ванную и пошел к матери. Я услышал щелчок задвижки – трусиха. Взял табуретку, подтянул ее, сел.

Печенье в вазочке лежало – это Тоня для красоты положила, желтое, как пальцы матери моей.