Книга Начало, страница 4 – Никанор Стариков

Я, Дмитрий Воронов, двадцати трёх лет от роду, курсант Академии Генерального штаба России, всегда считал, что понимаю природу войны. Моё детство и отрочество прошли в атмосфере, где понятия долга, стратегии и истории не были абстракциями.

Я родился в Севастополе, городе, чьи камни помнят и дым сражений, и торжество побед. Море и крепость – вот два полюса моего раннего мира. Отец, Владимир Сергеевич Воронов, был капитаном 1-го ранга, командиром подводной лодки нового поколения. Высокий, сухопарый, с молчаливым, испытующим взглядом серых глаз, он был для меня воплощением невозмутимой силы. Его мир был миром тишины на глубине, миром хладнокровных расчётов и невероятного давления, выдерживать которое могли лишь избранные. Он редко бывал дома, но его возвращения были подобны явлению некоего титана из глубин, несущего с собой запах моря, машинного масла и той особой, железной дисциплины, что была его второй натурой.

Мама, Анна Михайловна, была историком, специалистом по античным цивилизациям. Хрупкая, с тонкими чертами лица и тёплым, задумчивым взглядом, она казалась противоположностью отцу. Её сила была в тишине архивов, в мудрости тысячелетий, запечатлённой на пергаментеи в камне. По вечерам она рассказывала мне не сказки, а истории о фалангах Александра, о легионах Цезаря, о стратегии и тактике, о том, как воля одного человека может изменить течение времени. От неё я унаследовал любовь к истории и понимание, что любая современная битва – это лишь эхо битв давно минувших.

Мои школьные годы прошли в изучении математики, физики и истории. Я не был вундеркиндом, но обладал упорством, доставшимся мне, вероятно, от отца, и способностью видеть систему, унаследованной от матери. Я видел, как логика Архимеда переплетается с логикой военной операции, как принципы Леонардо да Винчи находят своё воплощение в схемах современных боевых машин. Поступление в Академию было осознанным шагом, единственно возможным для меня путём. По сути, это был синтез двух миров моих родителей – мира стальной мощи отца и мира стратегической мудрости матери. Я шёл сюда не за славой, а за знанием. Я хотел постичь не просто ремесло войны, но её философию, её диалектику. И вот теперь, после лекции Колесникова, моё аккуратно выстроенное миропонимание дало трещину.

Я всегда рассматривал технику как инструмент, пусть и сверхсложный. Но он говорил о симбиозе, о слиянии, о прорастании нервов в сталь. Это была не метафора, а новая онтология, открывающаяся лишь на грани жизни и смерти. Я мысленно возвращался к его глазам. В них не было ни боли, ни гордости, ни даже памяти. В них была лишь та самая функция, о которой он говорил. Функция, которая осталась, когда отступило всё человеческое. Что остаётся от человека, когда он становится функцией? И где та грань, за которой функция поглощает человека, стирая его личность, принципы, желания? Я вышел из аудитории и направился в главный зал Академии, стены которого были увешаны портретами великих полководцев прошлого. Суворов, Кутузов, Жуков… Их глаза, запечатлённые художниками, смотрели на меня с немым вопросом. Они управляли живыми солдатами, чувствуя пульс армии как пульс собственного тела. Колесников же управлял машиной, чувствуя её как часть себя. Изменился ли принцип? Или просто масштабировалась единица, с которой сливается воля полководца?