Книга После развода не нужно возвращать, страница 19 – Катя Лебедева

Юля откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает. Она смотрит на меня, словно видит впервые, и это ощущение чуждости между нами пугает меня больше, чем грядущее безденежье.

— Ева, на дурацкую вечеринку можно и не ходить. Ты права, это цирк, но воспользоваться деньгами, это не унижение, это справедливо. Здесь вопрос не в унижении. Здесь вопрос в твоем отношении к ситуации. Ты можешь продолжать видеть в этом его подачку, а можешь начать видеть в этом то, что он бессилен перед тобой и кроме денег в его жизни нет ничего настоящего.

Она говорит все так логично, так рационально, что ее слова кажутся неоспоримыми, но они разбиваются о глухую стену моих обид и принципов, о ту самую стену, которую я годами выстраивала вокруг своего израненного сердца, чтобы больше никогда не дать ему возможности причинить мне боль.

— Я все равно тебя не понимаю, — говорю, устало потирая виски, чтобы унять тупую боль. — Для меня это одно и то же. Взять его деньги — значит проиграть. Проиграть самой себе, своим убеждениям, всему, что помогало мне держаться все эти годы. Ты мне предлагаешь в одну секунду потерять почву под ногами.

Юля смотрит на меня несколько секунд, и в ее глазах не злость, а разочарование и усталость, такую глубокую, что, кажется, она проникает внутрь.

— Естественно, ты не понимаешь, собственной глупости. И знаешь что? Если тебе нравится жалеть себя и играть в гордую страдалицу, пока жизнь твоей дочери катится под откос, то найди для этого другие уши. Я не собираюсь поддерживать твою глупость.

Ева

Проходит несколько дней с нашего с Юлькой разговора в кафе, но время словно застывает беспросветном ожидании. Дни слипаются в серую, безрадостную массу, где утро не отличается от вечера, а единственным смыслом становится бессмысленное обновление почты в надежде найти работу.

Я составляю и рассылаю резюме, вкладывая в каждое письмо последние крупицы надежды, но ответа нет почти ни на одно, а те, что есть, сводятся к вежливым, шаблонным отказам, которые больно ранят своим безразличием. Каждый звонок от арендодательницы заставляет вздрагивать и сжиматься в комок от беспомощности.

Комната, еще недавно такая уютная и пахнущая домашним печеньем, теперь давит низким потолком и тесными стенами, напоминая не убежище, а клетку, из которой нет выхода.

Когда на телефоне, лежащем на столе рядом с чашкой остывшего чая, всплывает имя Юли, я на секунду замираю, глядя на экран. После нашей ссоры, после моих упрямых и, возможно, глупых слов, я боялась, что она всерьез обиделась и мы не будем общаться. А мне так отчаянно нужен ее голос, даже сердитый, даже полный упреков, лишь бы не эта оглушающая тишина одиночества.

— Юль, — сбивчиво зову ее. — Я так рада, что ты звонишь. Я тут все обдумала... Прости за тот разговор, за мои глупые принципы. Я была не права, просто мне было так обидно и страшно...

— Тихо, тихо, — мягко прерывает меня, и в ее голосе нет ни злости, ни упреков. — Выдохни. Мы обе наговорили сгоряча. Я не для того звоню. Ссоры ссорами, а дела делами. Скажи, ты все еще в подвешенном состоянии? Без работы?

— Да, — с горечью в голосе признаюсь, и смотрю в окно на серый промозглый двор, и мне кажется, что весь мир сжимается до размеров этой комнаты, ставшей моей тюрьмой. — Сижу без денег, перспектив пока ноль. Каждый день это унизительный подсчет оставшихся копеек, каждая трата, как маленькая паника. Уже готова согласиться на что угодно, лишь бы не чувствовать эту тошнотворную, съедающую изнутри беспомощность.