Книга Гасконец. Том 3. Москва, страница 24 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

— Через восемь лет? Простите меня, Ваше Сиятельство, но мои обязательства перед доктором всё-таки важнее, чем отдых в загородном замке.

— У вас есть обязательства перед доктором? Он разве дворянин?

— Дворянин мантии, Ваше Сиятельство.

— Давайте уже перейдём на «ты», мой шевалье?

— Хорошо. Давай на ты, пфальцграф.

Я понял, что пришла пора бессовестной лести и лжи. Мне это не нравилось, причём в этот раз и остатки д’Артаньяна тоже противились такому решению. Но выбора как будто и не было. Единственным мои оправданием было то, что Карл Густав сам тот ещё хитрец.

— Швеция слишком ценный для Мазарини союзник, — сказал я.

Карл Густав кивнул, не сводя с меня пронзительных и умных глаз.

— Так что, Его Преосвященство не простит, если хотя бы волос упадёт с головы человека, в котором он уверен, как в докторе.

— Мазарини уверен в докторе Бурдело? — улыбнулся Карл Густав.

— Как в лекаре. Пьер может быть франтом, может чересчур увлекаться балами, но для Франции важно, чтобы дочь человека…

Я замялся, но Карл Густав доброжелательно продолжил за меня:

— В которого Ришелье вложил столько денег?

— Пусть будет так. Для нас важно, чтобы девушка, мы надеемся помнящая о старой дружбе своего отца, была в добром здравии.

Карл Густав тихо рассмеялся, когда я сказал про «дружбу». Понятное дело, что пфальцграфа это слово позабавило. И что никакой веры в добрые намерения Ришелье у него не было.

— Как скоро Франция объявит войну СвободнымНидерландам, которые так рвалась защитить от Испании? — спросил он.

— Не могу знать, пфальцграф. Но между Швецией и Францией целая Империя. Даже если мы, по воле Божьей, станем соседями… разбираться с этим будут уже наши внуки.

— Ты не задумываешься о своей ответственности перед внуками?

— Я не король и никогда им не стану? А ты? — безо всякой задней мысли ответил я.

Карл Густав не ответил. Мы проехали порт и выехали на очередной мост.

— Останови карету, раз уж мы так подружились, — сказал я. — Пьер не враг Её Величеству.

— Поверь, у меня и мысли не было, что он может её отравить или залечить, — сказал пфальцграф.

— Но он тебе не нравится?

— Моя дядя не хотел бы, чтобы Швеция превратилась в столицу балов и наук. У нас другая судьба.

Я вздохнул.

— Останови карету, раз уж мы оба хотим остаться друзьями, союзниками и будущими компаньонами.

Карл Густав кивнул. Он постучал по крыше кареты и та начала замедлять ход. Затем пфальцграф достал часы — такие же нюрнбергские яйца, что носил доктор Бурдело. Разве что менее богатые. Он взглянул на время и с печальной улыбкой кивнул.

— Я всё равно уже не успею? — понял я.

— Не знаю, в чём ты меня подозреваешь, мой друг, — ответил Карл Густав. — Я просто посмотрел время. Хорошей тебе дороги.

Мы пожали друг другу руки, снова. Пфальцграф спокойно выдержал мой взгляд, и выбрался из кареты. Города я не знал, помнил лишь о том, что нужно преодолеть сразу два моста. На моё счастье, высокие башня замка Трёх Корон, можно было различить даже отсюда. Выхода у меня не было. Карета сразу же двинулась дальше.

Я сразу же пустился бегом. За свою жизнь я уже давно перестал беспокоиться. Мало было людей, способных скрестись со мной шпаги в честном поединке один на один и выжить. Ну ладно, выживали многие, но лишь по причине моего гуманизма, принесённого из XXI века. Но опасными для меня были или люди с огнестрельным оружием. Да и то, не всегда — прицельно стрелять умели единицы, в чьё число я с гордостью входил. Или большие группы, не гнушающиеся удара в спину.