Книга Жуков. Зимняя война, страница 102 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

Я едва сдержал улыбку. Это была классическая атака с двух сторон. С военной точки зрения я виновен в неудачах соседей, а с политической — в том, что допустил самоуправство. Шапошников смотрел на меня без всяких эмоций, ожидая ответа.

Разложив на столе привезенные трофейные карты и фотоснимки, я принялся отвечать:

— Товарищ начальник Генштаба, товарищ корпусной комиссар. Линия фронта выравнивается не переброской пушек с участка прорыва на участок застоя, а развитием успеха. Вот данные разведки. Финны снимают батальон с фронта 19-го корпуса и двигают его в тыл 50-го корпуса, угрожая флангу. Прорыв первой линии обороны противника уже теперь облегчает положение соседей. Остановись мы сейчас — этот батальон вернется, и 19-й корпус не продвинется ни на метр. Нам нужны не пушки 19-го корпуса, а резервы фронта — чтобы ввести их в прорыв здесь, — я ткнул пальцем в карту за второй полосой, — и к утру третьего дня быть на подступах к Выборгу. Тогда вся финская группировка дрогнет.

— Вы уверены в сроках? — холодно спросил Шапошников.

— Да. При условии получения 85-й стрелковой дивизии из резерва Ставки и полка «Т-28».

— Это фантастика, — хмыкнул Клементьев.

— Это план, основанный на знании слабостей противника и возможностей наших войск, — парировал я. — А «сигналы» о питании… Бойцы в маскхалатах и с шоколадом в вещмешке не обмораживаются и штурмуют лучше, чем бойцы в шинелях с пустым животом и политбеседой вместо артподготовки.

Клементьев выпучил глаза, но не успел сказать ни слова. Вдруг тихо открылась дверь, ведущая во внутреннее помещение. Вошел Берия. Его появление было как удар тока. Всевстали. Клементьев злорадно усмехнулся, Шапошников остался спокоен.

— Прошу прощения за вторжение, — вежливо произнес наркомвнудел. — Товарищ Сталин интересуется ходом прорыва на Карельском перешейке. И… некоторыми вопросами, выходящими за оперативные рамки. Прошу товарища Жукова, если к нему больше нет вопросов, уделить мне несколько минут.

Это была не просьба, а приказ. Я посмотрел на своих собеседников. Клементьев растерялся. Шапошников, совершенно не удивленный ни появлением Берии, ни его словами, сдержанно кивнул.

— Мы как раз закончили, Лаврентий Павлович, — сказал он. — Георгий Константинович, ваши доводы по резервам мною услышаны. Решение будет принято в течение двух часов. А пока… пройдите с товарищем Берией.

Я тоже кивнул и проследовал за Берией в маленькую смежную комнату, без окон. В ней тоже был стол и стулья, но нарком остался стоять, заложив руки за спину. Значит, разговор будет недолгим. И выйти я могу из этой комнатки в наручниках, либо вперед ногами.

— С вашим другом, Георгий Константинович, Зворыкиным, возникли сложности.

Я молчал, понимая, что лучше не издавать восклицаний и не переспрашивать. Собеседник сам все скажет, что сочтет нужным. Он выдержал паузу и продолжил:

— Вернее — не с ним. С его человеком в Турку. Попал в облаву финской контрразведки по другому делу. По глупости — пытался скупить медикаменты сверх квоты. Однако при обыске нашли… нестыковки в документах на оборудование. Финны — педанты. Они начали копать. Пока до нас, видимо, не докопались, но тенденция опасная.

— Что вы предлагаете, Лаврентий Павлович? — спросил я.

— Я уже кое-что сделал. Человек «покончил с собой» в камере, не выдержав допросов. Цепочка оборвана на нем. Для Зворыкина это сигнал — быть осторожнее. Поставки замедлятся, но не остановятся. Вам же, — он посмотрел на меня через пенсне, — нужно срочно стать слишком заметным, чтобы вас можно было тронуть из-за таких мелочей. Шапошников даст вам резервы. Не все, что вы просите, но даст. Вы должны взять Выборг. Быстро. И тогда все эти разговоры о «самоуправстве» превратятся в «инициативу дальновидного полководца». А инициаторов разговоров… — он чуть усмехнулся, — отправят проводить партсобрания в отдаленных гарнизонах. Уваров, кстати, получит срочный вызов в Москву. У товарища Маленкова возникнутсвои проблемы с учетом партийных кадров.