Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 73 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Звездочка и Ласточка шли осторожно, выбирая места, где поменьше грязи. На подъемах пыхтели, фыркали, но в целом держались молодцом.

Погода была такая, что останавливаться на ночевку совсем не хотелось. Сырой промозглый ветер с гор вмиг выстудил бы до костей, пока костер разведешь. Да и сидеть одному под дождем, когда в нескольких верстах нормальное человеческое жилье, особой романтики не прибавляет. Поэтому добраться решил во что бы то ни стало.

Я свернул с дороги правее, к знакомому проселку. Лампа качнулась на седле, выхватывая из темноты серые кусты и редкие заборы. Начинался Пятигорск, а мне нужен был постоялый двор моего знакомого. Хотя какого знакомого — летом только и познакомились.

Летом здесь пыль столбом стояла, кузова подвод грохотали, бабы у ворот семечки лузгали. Теперь та же улица встречала нас грязью и редким светом в окнах.

— Еще чуть-чуть, Звездочка, — сказал я кобыле. — Скоро к людям выйдем. И к горячему борщу, если Господь смилуется.

При одном воспоминании желудок недовольно заурчал. Летом Степан Михалыч дивным борщом потчевал, что я потом еще неделю вспоминал: наваристый, с чесночком, с салом, да сметана сверху такой горкой, что ложка стояла.

Я аж фыркнул, отгоняя слюну.

— Во, нашел, о чем думать, — проворчал я. — Добраться бы сначала до Степана Михалыча по такой дороге.

Дорога стала более накатанной. Впереди показались первые ограды станицы Горячеводской. Дома темнели вдоль улицы.

Редкие окна светились тусклым, желтым светом. Лай собак потянулся нам навстречу — сначала издалека, потом ближе. Кто-то крикнул, хлопнула калитка, но быстро все стихло.

Я повернул в знакомый переулок, где стоял постоялый двор Степана Михалыча.

Здесь ялетом останавливался, дорогу хорошо помню. Лампа выхватила из темноты знакомые очертания забора: косой штакетник, старая вишня у ворот.

Только вот…

Я подъехал ближе и уже потянулся стукнуть в ворота, как те сами дернулись. Щель приоткрылась, и в нее уставился ствол двустволки.

За ним — знакомый, но уставший до неузнаваемости глаз Степана Михалыча.

— Тише, казак, — хрипло сказал он. — Назовись, чьих будешь… да побыстрее.

Голос у него был такой, будто он не спал давно и еще в нем чувствовалась тревога.

Я смотрел на ствол ружья, направленный мне в грудь. Знакомый ствол — двустволка Степана Михалыча. Только по весне да осени он ей больше по уткам да зайцам щелкал, а не в гостей целил.

— Тише, казак, — донеслось из-за ворот. — Назовись, чьих будешь, да побыстрее.

Голос хриплый, уставший. И нервный — чего за ним раньше не водилось.

— Да своих я, своих, — нарочно не торопясь ответил ему. — Григорий Прохоров. Тот самый, что у тебя летом борщ хлебал. Степан Михалыч, ты ружье убери, а то беда приключиться может.

За воротами наступила короткая пауза. Потом — ругательство вполголоса, щелчок курка, и ствол ушел в сторону. Щель в воротах расширилась. В темноте появился знакомый силуэт.

— Господи Боже мой… — выдохнул хозяин, вглядываясь. — Гришка… живой, значит.

— Есть такое дело, — кивнул я. — Коли не пальнешь ненароком, и дальше такой красивый останусь. Отворяй уже, ради Бога, промок я тут, как собака.

Створки ворот нехотя поползли в стороны. Я подтолкнул Звездочку, и мы въехали во двор.

Он встретил нас какой-то тревожной тишиной. Не слышно ни храпа лошадей, ни стука ведер, ни привычной ругани казачек у колодца, что припоминаю по летнему времени. Только ветер шуршит по углам, да где-то в конюшне коротко фыркнула лошадь. В светелке горел тусклый желтый свет. Занавеска дернулась, будто кто-то спрятался при виде гостя.