Книга Телохранитель Генсека. Том 6, страница 75 – Петр Алмазный, Анджей Б., Юрий Шиляев

— Вадим Николаевич, я хотел присутствовать на допросе Калугина, и есть еще некоторые соображения… — начал я, все еще надеясь, что Удилов изменит решение.

— Послушай, Володя, — Удилов впервыеобратился ко мне по имени и на «Ты», — не спорь. Ты у нас огонь и воду прошел. Будет обидно, если до медных труб не доживешь. А Калугина уже допросили…

Он прав. Хреново будет, если не дойду до финиша. Тогда все эти годы пойдут псу под хвост. Но словосочетание «медные трубы» повисло в воздухе звучно и многозначительно. Прозвучало и как упрек, и как предупреждение, и как приговор…

На двери табличка с надписью «Медпункт», ниже, мелкими буквами еще две строчки: «Врач-терапевт Орлюк И. В.» и «Медсестра Вакулова З. З.».

Открыл дверь медпункта и сразу пахнуло спиртом, лекарствами и свежестью. Видимо, недавно кварцевали, этот запах не перепутаешь ни с чем. Иногда в лесу после грозы такая же свежесть. Свет люминесцентных ламп выставлял напоказ каждую морщинку на лице сидевшего за столом врача. За его спиной, на высокой тумбочке стоял телевизор. Звук приглушен, знакомый видеоряд. Белоярская АЭС, журналисты, табло с цифрами… Медсестра сидела рядом на стуле и почти уткнулась в экран, но врач не обращал на телевизор никакого внимания.

Заметив мой удивленный взгляд, Иван Вячеславович пояснил:

— На юбилей подарили, от всего коллектива, — и я вспомнил, что тоже сдавал на подарок. — Горизонт, цветной, — с видимым удовольствием добавил врач. — Но тяжелый, весьма тяжелый. Пока разрешили здесь оставить. Вот, наслаждаемся. Зинаида Захаровна, — обратился он к медсестре, — вы бы не злоупотребляли просмотром с близкого расстояния, зрение, знаете ли, портится.

Медсестра встала, прошла к столику с лекарствами и открыла кофр, в котором блестели стеклянные шприцы.

Иван Вячеславович много лет работал в посольстве в одной из африканских стран, и загар настолько въелся, что его светлые голубые глаза казались неестественно яркими на фоне коричневой кожи. Белый халат был безукоризненно чист и так же безукоризненно отглажен — ни складочки.

Он сунул мне ртутный градусник, открыл журнал приема, и быстро застрочил в нем. Я глянул в журнал и сначала удивился — почерк четкий, с правильным наклоном, но потом вспомнил, что раньше в школах чистописание было едва ли не самым важным уроком.

Закончив писать, врач подошел ко мне, взял градусник и нахмурился.

— Тридцать восемь и шесть… Нехорошо, очень нехорошо… Откройте рот, — его голос был ровным, как у лектора, зачитывающего инструкцию.

Я послушно откинул голову и он, прижав язык шпателем, заглянул в горло.

— Горло чистое. Гиперемии не наблюдаю. — констатировал врач. — Раздевайтесь.

Снял пиджак, расстегнул рубашку, и, стащив с себя, положил рядом с пиджаком на кушетку. Иван Вячеславович взял со стола стетоскоп, долго прикладывал к спине и груди.

— В легких чисто, бронхитоже в порядке, — терапевт вернулся за стол и снова открыл журнал.

Я оделся, сел. Клеенка, которой застелена кушетка, холодная даже сквозь ткань брюк. Чувствовал, как тело слабо покачивается в такт пульсации в висках. Пришлось упереться руками в край кушетки, чтобы не завалиться на бок. Неприятно, черт возьми. Словно пьяный.

Врач внимательно посмотрел на меня.

— Штормит? Не удивительно. — Он посмотрел на меня с укоризной. — Если не хотите отдыхать добровольно, Владимир Тимофеевич, то организм заставит сделать это принудительно. Психосоматику никто не отменял.