Книга Кармен. Комсомол-сюита, страница 29 – Зоя Орлова

— Почему?

Он совсем не смутился. Мне показалось, что наоборот, Лехе стало жутко интересно.

— По кочану! Потому что мне так и хочется ответить тебе на французском или на испанском, но ты же не поймешь ни черта и заткнешься в растерянности, и это будет так противно… — выпалила я, сама себе удивляясь. — А такому парню не пристало выглядеть придурком.

Надо было видеть его физиономию! Леха помолчал и осторожно проговорил:

— Понял. Больше не буду. — Он быстро пришел в себя и спросил примирительно, — А ты и вправду шпрехаешь на французском и на испанском?

— Сомневаешься?

— Уже нет, — поспешно ответил он и замахал руками. — А какие фильмы любишь? Небось Феллини? От него все образованные барышни пищат.

Тут я поняла, что шагаю, как солдат по плацу, жестко печатая белыми подошвами полукедов по трещинам в асфальте. И моська у меня, видимо, была очень серьезная, суровая. Да что я, в самом деле? Я представила себя со стороны и мне стало смешно, и немного жаль Леху, который изо всех сил старался вывести меня из состояния злобной училки.

— Да не люблю я Феллини, — уже совсем другим тоном ответила я. — Сколько раз пыталась смотреть его фильмы, умом все понимаю — новаторство, свежий взгляд, ракурсы и светотени — но все равно ничего в них не понимаю. Особенно не понимаю, почему все восхищаются этой страшной, толстой теткой в красном платье в «Восемь с половиной». Жуть какая-то!

Я рассмеялась. Наверно, это было нервное. А через мгновение мы уже оба смеялись. И дальше разговор потеккак бы сам собой. Мы говорили о разных фильмах, об актерах и режиссерах. И я была приятно удивлена тем, как легко Алексей подхватил тему. У парня оказались довольно приличные познания о мире кино.

— Сегодня фильм был никакущий, конечно, — заметил он, — но ты не расстраивайся. Я узнавал, в сентябре будет еще хорошее кино, и наше, и иностранное.

— Да я и не расстраиваюсь. Если честно, спасибо, что вытащил. А то я как-то увязла в работе… как муха в варенье. Надо иногда и отдыхать.

Впереди проявилась цепочка желтых огоньков. Это фонари на паромной переправе приманивали на свет последних, поздних пассажиров, как ночных мотыльков.

— Ой, фонарики… — сказала я.

Леха вдруг сгреб меня за плечи и впился в губы, я почувствовала, как он пытается протолкнуть свой язык мне в рот. Фу! Я вцепилась зубами в кончик его нахального языка. Леха глухо взвыл. Мы отскочили друг от друга.

— Фу! Дурак! Тьфу! — вырвалось у меня. Я возмущенно отплевывалась и вытирала ладонью мокрые губы.

Леха прижал руки ко рту и вертел головой, словно хотел что-то стряхнуть.

— Дула! Больно же! — с трудом ворочая языком, обиженно выкрикнул он. — Выдла бешеная!

— А ты не лезь своим языком куда не просят! — огрызнулась я и еще раз плюнула в его сторону. — Дундук!

Алексей замер, осторожно двигая во рту припухшим языком. Наконец сказал, старательно выговаривая буквы:

— Выдра! Что не так опять?

— Ненавижу… Ненавижу, когда суют язык. Это противно! — начала я, распаляясь с каждым словом. — Не знаю, с чего ты взял, что это зашибись какой приемчик. Фигня! Это просто противно!

— До тебя никто не жаловался.

Он слегка ухмыльнулся. И я это заметила.

И тут во мне поднялась такая обида… Вспомнился говнюк Вадик, моя дурацкая, безмозглая влюбленность в этого напыщенного засранца, то, как позволяла обходиться с собой, как терпела его омерзительные выходки и пошлые шуточки, как с готовностью хихикала в ответ на его сальные, дебильные анекдоты и вообще… Какая же я была дура! Как я вообще позволила, чтобы какой-то смазливый гаденыш так обходился со мной? Почему я не понимала, что это унизительно и мерзко?