Книга Кухарка из Кастамара, страница 22 – Фернандо Х. Муньес

– А другое поручение?

Эрнальдо просто кивнул.

– Скоро, полагаю. Принесу, как только добуду.

Энрике поправил перчатки между пальцами и собрался уходить.

– Да, кстати, наконец у нас есть имя, – сообщил он, думая о чем-то другом. – Скоро тебе придется нанести визит донье Соль, маркизе Монтихос.

– Дайте только знать.

Эрнальдо исчез так же неожиданно, как и появился, а Энрике вернулся назад в более спокойном расположении духа. Чтобы чем-нибудь поужинать перед сном, он приказал слуге подать в спальню сыр и соленья. Сняв перчатки и жюстокор, он, прежде чем позвать камердинера помочь ему раздеться, рассмотрел из окон верхнего этажа простиравшиеся под ним крытые галереи. Повернувшись, он остановил взгляд на метровом портрете его величества короля, более молодого, времен, когда в Испании еще шла война за наследство. Тот был изображен в красной охотничьей куртке, со столь любимым портретистами слащавым видом. Энрике подошел и удостоверился, что это была добротная копия произведения Мигеля Хасинто Мелендеса, придворного художника.

«Будь проклят этот Бурбон, – мысленно сказал он, с досады цокая языком. – Если бы не он, быть мне сейчас самым выдающимся умом при дворе императора Карла». Он не в первый раз упрекал себя, что вовремя не сообразил, что очевидным победителем в войне станет Бурбон. И в довершение всего после победы династия Бурбонов назначила представителей знати более низкого происхождения – более склонных к изучению законов или экономики в университетах наподобие Саламанки – на ответственные должности в Кастильском совете. Он отметил про себя, что чем тратить усилия на шпионаж в пользу эрцгерцога в те годы, лучше бы он единственно позаботился о том, чтобы преуспеть при дворе Филиппа, но он мало что понимал в юриспруденции и еще меньше – в управлении государством. Он был прирожденным политиком, но не патриотом. Его поддержка эрцгерцога, в то время энергичная и планомерная, носила сугубо практический характер.

Собственно, как Филипп, так и Карл ему были абсолютно безразличны; они могли умереть на рассвете, и он бы и молитвы за них не прочитал. «Они короли, а королям следует показывать свою преданность, пока они не превратятся в проблему и не останется ничего лучше, чем свергнуть их», – сказал он себе как-то раз в приступе сухого смеха, вспомнив, как он, более молодой, ожидал у себя дома в Гвадалахаре известий о битве при Вильявисьосе-де-Тахунья. Каким же неприятным стало для него утро, испорченное сообщением о разгроме войска карлистов. Уж лучше бы он получил это известие в читальной зале с «Анабасисом» Ксенофонта в руках или возвращаясь с утренней верховой прогулки, но никак не за завтраком. В том маленьком имении, фамильном наследии, он всегда чувствовал себя уютно, особенно в крошечной чайной комнате, в которой с детства предпочитал завтракать.

Даже сейчас он еще помнил вырвавшийся вздох отвращения, когда Эрнальдо проводил к нему одного из своих людей с новостями о ходе сражения. Гонец скакал всю ночь и достиг Гвадалахары на заре, 11 октября 1710 года, но уже по выражению лица Эрнальдо все было ясно без слов.

– Войска Филиппа оттеснили армию Габсбургов, дон Энрике. Когда они доберутся до Барселоны, от войска уже мало что останется, – доложил он.

Энрике слегка цокнул языком и перевел взгляд на покрытый пóтом лоб гонца, вытянувшегося перед ним.