Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 12 – Николай Сергиевский

– Ну, наконец то привалила к тебе фортуна! – порадовался Гаврила Романович, услыхав об успехах друга. – Смотри, не упусти случая. Да подарков разных побогаче привези ей. Она через брата все тебе устроит.

Но судьба распорядилась по-своему. Когда на следующее утро Григорий Иванович поднимался по лестнице в доме Зубова, направляясь в покои его сестры, с лакеем, несшим следом за ним тяжелый короб с драгоценными подарками, Зубов перехватил его на площадке около своих покоев и пригласил к себе в кабинет, велев лакею отнести туда же короб. С интересом поглядывая на короб и без интереса выслушав ходатайства просителя, включая его просьбу об аудиенции у императрицы, которой он давно тщетно добивался, Зубов благосклонно принял роскошные подарки, первоначально предназначавшиеся его сестре, пообещав сделать возможное в удовлетворение ходатайств щедрого дарителя. Это было все, чего Григорий Иванович раньше пытался добиться прямыми путями. Помощь Жеребцовой стала теперь излишней. Да и вообще завтракать наедине с шалой бабенкой, зная вперед, чем такой завтрак кончится, у него не было никакого желания. К тому же не было смысла идти к ней с пустыми руками. Поэтому, когда лакей Жеребцовой, поджидавший его у выхода из покоев Зубова, доложил, что Ольга Александровна просит его к ней немедля, он ответил, что зайдет, но позже, и поспешил уйти. В городе потом, смеясь, рассказывали со слов прислуги, что, тщетно прождав богатого сибиряка в своем будуаре, в интимной обстановке которого она рассчитывала с ним позавтракать наедине, Ольга Александровна впала в бешенство и переколотила всю посуду на приготовленном для завтрака столе и весь попавшийся ей под руку драгоценный севрский фарфор. Она возненавидела дерзкого сибирского купца, позволившего себе оставить ее в дурах. Под ее ли воздействием или потому, что Зубов так же мало интересовался Америкой, как и сама Екатерина, он лишь в части удовлетворил менее существенные ходатайства покорителя американского края и аудиенции у императрицы не устроил.

Вспомнив этот эпизод, Гаврила Романович вспомнил и многое другое из времени общения его с покойным другом. И взгрустнулось ему. Да, вот, подумалось, жил богатырь-человек, творил великие дела и вдруг ушел из этого бренного мира в разгаре своей кипучей деятельности в возрасте всего 48 лет. А ему вот пошел уже пятьдесят третий год, и Бог один ведает, не суждено ли и ему скоро последовать за ушедшим другом.

Под влиянием таких мыслей о бренности человеческой жизни, Гаврила Романович потянулся за листом бумаги и пером и экспромтом набросал следующие меланхолические строки, посвященные памяти друга:

Перечитав эти строки на следующее утро, поэт нашел, что он недостаточно выразительно сказал в них о заслугах великого мореплавателя пред отечеством. Он сосредоточился, подумал, взял новый лист бумаги и, в дополнение к первой эпитафии, написал вторую прозою:

Здесь в ожидании пришествия Христова погребено тело по прозванию – Шелихова, по деяниям – бесценного, по промыслу – гражданина, по замыслам – мужа почтенного, разума обширного и твердого.