Книга Клятва маркиза, страница 47 – Натали Карамель

Я машинально скользил взглядом по полумраку комнаты, где несколько девушек лениво коротали время. И вдруг… сердце мое остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке. Я замер как вкопанный, забыв дышать.

У окна сидела Елена.

Точнее, девушка, поразительно похожая на нее. Та же форма лица, тот же разрез глубоких глаз, тот же золотистый оттенок волос, собранных в простую, но изящную прическу. Даже поза, чуть отстраненная, с книгой в руках (дешевое издание, но все же!) была узнаваема. Разница была лишь в глазах – в них не было глубины и спокойной силы графини, а светилась усталая покорность, и в одежде – простом, дешевом ситцевом платье, но чистом.

«Мсье? Мсье солдат?» – мадам дернула меня за рукав, встревоженная моим остолбенением. – «Вам нехорошо?»

Я сглотнул ком в горле. «Ее,» – прохрипел я, указывая пальцем на двойника. Голос звучал чужим. – «Только ее.»

Девушка подняла глаза. Увидела меня. Легкое удивление мелькнуло в ее взгляде, потом – профессиональная полуулыбка. Она отложила книгу.

«Меня зовут Адель, мсье».

Комната была крохотной, душной. Адель начала было говорить что-то привычное, дежурно-ласковое. Но я лишь молча покачал головой. Я не мог говорить. Я мог только смотреть. Смотреть на это живое, дышащее отражение своей мечты, своей боли.

Я не бросился на нее. Подошел медленно, как к чему-то хрупкому и нереальному. Мои руки коснулись ее плеч, нежно, почти с благоговением. Я смотрел в ее глаза, ища там хоть искру той, но находил лишь легкое недоумение и готовность услужить. И тогда… тогда я начал говорить. Говорить не ей, Адель, а Елене. Сквозь нее. Шелестом пальцев в ее волосах, теплом своих губ на ее шее, ладонями, скользившими по ее спине с нежностью, граничащей с болью. Я выливал на нее поток чувств, копившихся месяцами: обожженную солнцем нежность ее садов, боль разлуки, ярость бессилия, горечь утраты, всю ту безумную любовь, которой я так и не смог коснуться настоящей Елены.

Я не брал – я отдавал. Отдавал всю накопленную страсть, всю нежность, всю невысказанную поэзию своего разбитого сердца. Я целовал ее так, как мечтал целовать Елену – долго, глубоко, с отчаянием и надеждой одновременно. Мои прикосновения были не просто лаской, а исповедью, мольбой, прощанием. Я окутывал ее вниманием, каким хотел окутать свою графиню, шептал слова, предназначавшиеся другой.

Для Адель эта ночь была не работой, а чем-то сродни волшебству. Ее глаза расширились от неожиданности, потом в них вспыхнуло что-то теплое, настоящее. Она отвечала на мою нежность своей, робкой сначала, потом все более искренней. Такого у нее еще не было. Никто не смотрел на нее так, как на богиню. Никто не касался с таким трепетом. Никто не шептал таких странных, красивых, полных боли слов. Она отдалась этому потоку полностью, забыв о расчете, о времени, о себе. Она стала не просто сосудом, а соучастницей моей боли, пусть и не понимая ее до конца.

Утро застало их в спутанных простынях. Адель спала с легкой непрофессиональной улыбкой на усталом лице, похожем на лицо Елены как никогда. Я смотрел на нее, и безумнаямысль, как искра, пронзила мой мозг: «Забрать ее. Спасти. Отучить от этого. Обучить манерам. Одеть в шелка. Сделать… своей. Хоть отражением, но своим».

Я оделся тихо. Достал из кошелька самую крупную золотую монету – сумму, за которую здесь могли жить месяц – и осторожно положил ей на ладонь, сжатую в кулачок во сне. Пусть это будет только ее. Мадам, встретив меня в прихожей, удивленно подняла брови. «Мсье? Адель… она угодила?»