Книга Клятва маркиза, страница 44 – Натали Карамель

Боль, та ледяная глыба под ребрами, не растаяла. Она просто… притихла, затаилась, уступив место свинцовой усталости от бесконечных караулов, марш-бросков и чистки оружия до блеска. Я был пустой скорлупой, закованной в стальные мускулы и дисциплину. Потому приказ Тибаля – «Сборы! Выезд на задание к утру!» – прозвучал не тревогой, а облегчением. Движение. Дорога. Физический труд. Все, что угодно, лишь бы не тишина казармы, где мысли набрасывались, как гончие.

Сборы прошли молниеносно, с отлаженной за месяцы четкостью. Проверка оружия, запасов пороха и свинца, сухарей, котелков, плащей. Ничего лишнего. Тибаль пробежал взглядом по нашему небольшому отряду – он сам, я, Пьер, Люк, Жан и еще двое проверенных ветеранов. Его кивок был краток: «Готовы. По коням».

Рассвет застал нас уже в седле, покидающими северные предместья Парижа. Холодный, прозрачный воздух бодрил, как удар хлыста. Сначала ехали молча, сосредоточенно, прислушиваясь к скрипу седел, ржанию коней, далеким крикам просыпающегося города. Потом, когда городские стены скрылись за холмами, а дорога пошла через поля и перелески, напряжение спало. Пьер затянул какую-то солдатскую похабную песню. Ему нехотя подтянули. Даже Люк буркнул пару слов. Я молчал, впитывая ритм дороги, стук копыт о твердую землю, шелест последних листьев на дубах. Природа была скупой, но величественной: кроны деревьев, серое небо. Эта простая красота действовала, как бальзам. Камень внутри хоть и не сдвинулся, но перестал так остро давить.

День тянулся долго. Остановка у ручья напоить коней, короткий привал на обед – черствый хлеб с салом, глоток вина из фляги. Легкий дождик, заставивший натянуть плащи. Снова дорога. Задание было рутинным – сопроводить важную депешу в соседний гарнизон, стоявший у переправы через Сену. Без особых рисков, но с необходимостью бдительности. Самый подходящий фон для затянувшейся душевной бури.

К вечеру Тибаль указал на поляну у опушки леса, рядом с шумящей речушкой. «Привал! Становимся здесь!»

Работа закипела сама собой. Развели костер – сначала маленький, осторожный, потом, убедившись в безопасности, разожгли побольше. Добыли воды. Пока варилась похлебка в походном котле (аромат лука и сала разносился далеко), Пьер и один из ветеранов принеслипару подстреленных кроликов. Скоро над костром зашипело и зарумянилось сочное мясо на импровизированном вертеле. Запах был божественным. Раскрыли фляги с крепким сидром и кувшин терпкого красного вина – походная роскошь.

Тьма сгустилась быстро, окутав лес черным бархатом. Только наш костер пылал островком тепла и света, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на деревья. Мы сидели вокруг, усталые, но довольные дневным переходом и предвкушающие ужин. Сытость, тепло костра, вино – все это создавало ту самую мужскую атмосферу доверительности, когда слова льются легче.

Тибаль, отрезав себе кусок дымящегося кролика, обвел взглядом наш круг. Его глаза остановились на мне, сидевшем чуть в стороне, молча ковырявшем палкой угли. Не прямо, а как бы мимоходом, он начал:

«Знаете, орлы, глядя на этот огонь, вспомнил я… свою первую. Не барышню из борделя, нет. А ту, самую-самую первую. Как сердце колотилось, как дурак.»

Пьер фыркнул, но тут же затих, заинтересованный. Люк перестал жевать. Жан поднял голову. Я невольно прислушался.