Книга Рынок чувств: отыграть назад, страница 86 – Кэт Лорен

Я встал.

– Мы выплатим компенсации, – сказал, чувствуя, как пересохло горло. – Всем. Без исключения.

– Деньги не вернут им сыновей, – ответил он. – Но, может быть, хоть на минуту вернут вам совесть.

Все. Разговор окончен.

Вышел из кабинета, и только тогда понял, что руки дрожат. Я никогда не трусил, но страх за семью был выше. В коридоре стояла та же секретарь. Что-то спросила, но я не расслышал. Уходил, как в тумане.

Снаружи дул ледяной ветер. Москва была серая и тоскливая. Машины ползли по дорогам, будто по вязкому воздуху. Я сел в машину и какое-то время просто сидел, не включая двигатель.

В голове звенели его слова: «Посмотрите в глаза матерям…»

Я сжал руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. Впервые за долгое время почувствовал, что я не просто проиграл, я рухнул. И в тот момент понял, что, возможно, впервые в жизни отец не сможет прикрыть меня, даже если бы хотел. Теперь все, кто носил фамилию Зарянский, был в опасности. И я не знал, как это остановить.

***

Дом встретил меня глухой тишиной. Ни единого звука. Даже часы в гостиной будто замерли, затаив дыхание. Только тусклый свет из окна кабинета, прорезающий темноту, словно прожектор на допросе.

Я медленно подошел, чувствуя, как каждый шаг будто вдавливается под ногами в пол. Он ждал. Конечно, ждал. Владимир Николаевич Зарянский никогда не терпел опозданий. Особенно, когда речь шла о катастрофах.

Я толкнул дверь.

Папа сидел за столом, спиной к окну, освещенный желтым светом настольной лампы. Тень падала на половину лица, делая его похожим на судью, готового вынести приговор. На столе лежала стопка бумаг. Все идеально разложено, как на военном параде.

– Ну? – Голос его был низким, хрипловатым, но с той ледянойясностью, которая заставила меня сразу же напрячься. – В мэрии был?

– Был, – ответил я, стараясь держаться спокойно. – Все подтвердилось. Проверка началась. Не только мэрия, но и администрация президента взбешены.

– Взбешены? – Он усмехнулся, но в этой усмешке было больше яда, чем иронии. – Тебя самого, видимо, это не особенно тронуло.

Я сжал челюсть.

– Мне достаточно того, что погибло одиннадцать человек, отец. Не читай мне нотации.

Он резко поднялся.

– Одиннадцать человек, Андрей! – В его голосе впервые прорезалась боль, дикая, изломанная, но спрятанная за яростью. – Ты хоть понимаешь, что это значит?! Это не просто цифра в отчете! Это семьи, это дети, это проклятые журналисты, которые завтра же затопчут нашу фамилию в грязь!

– Я понимаю! – рявкнул в ответ. – Но это не я стоял у крана! Это не я дал команду поднимать груз в такой ветер!

– Ты – руководитель! – крикнул он. – И это делает тебя ответственным!

– Ответственным – не значит виновным!

– В нашем мире это одно и то же! – Отец ударил кулаком по столу, и ручка, стоявшая в подставке, со звоном покатилась по поверхности. – Зарянские не оправдываются, Андрей. Зарянские отвечают.

Я шагнул ближе.

– Может, ты забыл, но Зарянские тоже люди. Мы устаем, ошибаемся, теряем контроль. Или ты все еще играешь в Бога, пап?

Он замер, глядя на меня так, будто я только что перешел черту. Никогда прежде не повышал на отца голос.

– Следи за своими словами, – произнес он медленно, холодно, почти шепотом, но от этого еще страшнее. – Я всю жизнь строил этот дом, эту компанию, эту фамилию, а ты, мой старший сын, рушишь все с такой легкостью, будто тебе это доставляет удовольствие.