Книга Рожденная быть второй, страница 31 – Таша Муляр

Мама всегда умудрялась изобрести «из ничего» десять – двенадцать начинок. Пирог и название-то свое получил от размера пирожков и количества начинок. «Кушай дальше, еще не все попробовал», – приговаривала мама, угощая. Так они и стали называть ее пирог.

Они вместе лепили эти ноготковые пирожки, плотно укладывали их на огромную чугунную, черную от сажи и нагара сковороду – непременную компаньонку их большой русской печи, смазывали сверху молоком, смешанным с яйцом, обмакивая кисть из гусиных перьев в керамический горшочек с отбитым краешком – им еще мамина бабушка пользовалась. Затем пирогу давали расстояться, подрасти, начать дышать. Ждали, пока он не заполонял всю сковороду, стремясь сбежать из нее: тут-то наступала пора подхватить ее за ручки-ушки с двух сторон и, вместе дотащив до устья печи, задвинуть поглубже, туда, где в глубине был жар и тлели, щедро делясь теплом, поседевшие угли.

Василиса любила мамины вечера, и хоть они часто вместе что-то делали – убирали, стирали, протряхивали, выметали, полоскали и еще много-много всяких «-али», но именно в моменты создания пирожкового пирога им всегда было очень весело, потому и рождались их неповторимые душевные разговоры.

Мама в эти моменты была как и не мама, а будто Люба – лучшая подруга Василисы. Ей можно было пожаловаться на Сашку из соседнего класса, который вечно норовил поставить подножку и отобрать портфель.

– Так он же просто без ума от тебя! – хохотала мама, перегнувшись через весь стол, чтобы стереть с дочкиной щеки следы вишни или клубники – смотря с чем была начинка, которую Васька деловито дегустировала по ходу лепки.

Можно было обсудить несправедливость классного руководителя, боязнь возвращаться вечером после танцев:

– Мам, там так темно при выходе из Дома культуры, а я одна иду, Любе-то в другую сторону.

– Так давай попросим Игорька тебя встречать! Или ты не хочешь больше ходить на занятия танцами и поэтому завела разговор? – Мама обеспокоенно смотрела на Василису, а потом прищуривала глаза, обходила стол, прижимала к себе дочь…

Обе сидели рядом на лавке в ожидании дозревания пирога, пили сливочное вечернее молоко, цедя его по глотку из белых в синий горошек одинаковых кружек, которые им подарил отец на какое-то Восьмое марта («Одинаковые маме и дочке – нашим женщинам, да, Игорек?»), и говорили, говорили.

Сегодня же таких моментов в жизни Василисы почти не было. То ли она стала взрослой, то ли мама от нее отдалилась, но они больше почти не общались как друзья, и от этого было очень грустно.

В смотровом кабинете возле окна стояло какое-то странное сооружение. Кресло, высоко поднятое над полом, на сиденье вели три ступеньки, в сидушке было сделано полукруглое отверстие, под которым стоял металлический лоток. Широкие подлокотники кресла тоже были странно вынесены вперед на металлических рогатинах, спинка же опущена под углом, словно в автомобиле решившего вздремнуть водителя.

– Залезай на кресло, не задерживай; видела, сколько вас там «живущих»? – прикрикнула врач на замешкавшуюся возле кресла девушку.

Катя в нерешительности стояла босиком и без нижнего белья на ледяном желто-коричневом кафеле перед странным креслом, явно пытаясь сообразить, как на него сподручнее залезть. Подумав, она развернулась к креслу спиной и присела голой попой на нижнюю ступеньку, голову закинула в полукруглый вырез сиденья, а руки разложила на подлокотники, куда они не хотели помещаться, из-за чего их пришлось неловко вывернуть.