Книга Курс 1. Ноябрь, страница 35 – Гарри Фокс

Катя заметила мои телодвижения. Она не повернула головы, но её ледяной, голубой глаз метнул в мою сторону короткую, уничтожающую молнию. Её губы едва заметно поджались. Она с отвращением, будто отодвигая от себя что-то липкое и неприятное, слегка передвинула свою тетрадь к краю стола, на мою сторону. Не приглашая, а просто позволяя. Это был жест не помощи, а высшего презрения: «Ладно, убожество, смотри, но даже не дыши в мою сторону».

Я благодарно закивал и с удвоенным рвением погрузился в «зарисовывание». Моя лекция превращалась в странный гибрид конспекта и книжки-раскраски для особо одарённых. Я обводил её формулы, пытался повторить стрелочки, а на полях, куда она писала «Резонансная частота», у меня вывелось «Рез-нсн чстт», и от отчаяния я рядом нарисовал маленького, грустного дракончика, который смотрел на формулы и плакал.

Профессор Торрен продолжал сыпать терминами: «эфирная дифракция», «спектральное разложение воли», «призматический фокус желания». Каждое слово усыпляло меня сильнее. Моё срисовывание становилось всё медленнее, строки — всё кривее. Голова снова неудержимо потяжелела и начала клониться к тетради, где аккуратные, украденные у Кати формулы смешивались с моими каракулями и грустным дракончиком, образуя идеальную иллюстрацию моей академической катастрофы. Скоро я уже не срисовывал, а просто водил ручкой по бумаге, оставляя бессмысленные загогулины, пока мир вокруг не поплыл и не потемнел, убаюканный монотонным голосом профессора и тихим, яростным скрипом пера Кати Волковой.

Резкий, точный удар локтем в бок вырвал меня из объятий тягучего, формульного сна. Я вздрогнул и лениво приоткрыл один глаз.

— Очнись, — прозвучал рядом сдержанный, но чёткий шёпот.

— Да? — пробормотал я, с трудом фокусируясь на профиле Кати Волковой.

Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к доске, но её тетрадь снова лежала на самой границе между нашими партами.

— Списывай, пока даю, — произнесла она важно, будто оказывала величайшую милость.

Я, не раздумывая, подтянул священный гримуар к себе и с новыми силами погрузился в копирование закорючек. Буквально через минуту, всё так же глядяпрямо перед собой, Катя тихо, почти не шевеля губами, добавила:

— Если хочешь, можешь вечером подойти и списать. У меня всё аккуратно разобрано.

Мой мозг, забитый интегралами и сном, с трудом обработал информацию.

— А? Что говоришь? — я перестал писать и повернулся к ней.

Она резко выдернула тетрадь из-под моей руки, её уши порозовели.

— Ничего! — буркнула она, уткнувшись в свои записи.

— Стой, стой! Я ещё не всё списал! — вырвалось у меня громче, чем я планировал.

В классе на мгновение воцарилась тишина. Профессор Торрен как раз стирал с доски сложнейшую формулу. Он обернулся, его взгляд под очками нашёл меня.

— Не надо так жалобно взывать, господин Дарквуд, — сухо заметил он. — Списывайте спокойно. Я, тем временем, продолжу рассказывать о практическом применении этих расчётов при создании иллюзий.

Я невинно улыбнулся во весь рот, сделал вид, что увлечённо изучаю доску, а сам краем глаза жадно ловил каждый символ в тетради Кати, которую она, скрепя сердце, снова чуть приоткрыла. От такого перекоса — пытаться понять одно, списывая другое, и притворяться, что слушаешь третье — у меня буквально начали болеть глаза. Мир поплыл в тумане из альф, омег и непонятных глифов.