Книга Огоньки на воде, страница 17 – Тесса Морис-Судзуки

Элли рассмеялась.

– Мой свекор наверняка был бы рад такой родословной, но, боюсь, наши Раскины – лишь длинная династия шотландских бакалейщиков и торговцев текстилем.

– А вы, – спросил мистер Огири, чуть приподняв брови, – тоже из Шотландии?

Отвечать ей не пришлось: аудитория внезапно погрузилась во мрак, остался лишь ряд лампочек, освещавших сцену. На подиум в сопровождении молодой худенькой переводчицы в очках вышла мадам Савада – объявить о начале концерта и представить исполнителей.

После нескольких приветственных фраз на английском мадам Савада перешла на японский и сразу заговорила энергично и страстно, без бумажки и не запинаясь. Для начала она привела цифры и факты о числе иностранных военных в Японии и о «неизбежных трагических последствиях»: брошенные дети-полукровки, отцы либо сбежали, либо неизвестны, а матери часто совершенно неспособны заботиться о своих чадах. Затем она поделилась личным опытом.

– Однажды я ехала поездом в Киото, – сказала она. – Это было четыре года назад. Как быстро летит время! Поезд был набит людьми, они везли на черный рынок вещи и прочий скарб. Мне посчастливилось найти свободное место, я сидела, читала книгу, и тут в поезд вошло несколько полицейских – они искали контрабанду и попросили людей открыть сумки. Подойдя к месту, где сидела я, они спросили: «Что это за сверток на багажной полке над вами?» Я и не заметила, что там что-то есть, подняла голову, и оказалось, что там действительно лежит какой-то сверток. Наверное, оставил пассажир, сошедший раньше. Полицейские сняли его, открыли на моих глазах, и внутри – я едва не лишилась чувств – лежало тело новорожденного чернокожего ребенка. Остывший трупик, совсем крошка.

Аудитория охнула дважды – сначала те, кто понимал по-японски, потом эхом все остальные, когда слова мадам Савада перевели на английский.

– С этого все и началось, – продолжила мадам Савада. – Думаю, в тот вечер на меня снизошел Святой Дух. Я поняла, что должна как-то помочь этим невинным существам, спасти их от такой ужасной участи. Тогда я и задумала основать детский дом, который, как вы знаете, назвала в честь дорогой Элизабет Сондерс, именно она поддержала нас и завещала нам все свои сбережения.

Дальше она рассказала о доме, который устроила на «нашей прекрасной даче в Ойсо», и в заключение изящным жестом указала на столы, где стояли коробки для пожертвований.

– Мы рады любому дару, не важно, большому или маленькому. А теперь приветствуйте наших очаровательных малышей, которые споют вам несколько песен.

На сцену аккуратной шеренгой вышли дети: мальчики в костюмах и черных галстуках-бабочках, девочки в черно-белых платьицах с лентами в волосах. На вид им всем было лет пять, и они с поразительной ясностью напомнили Элли класс в Татуре, лагере для интернированных в Австралии, где она провела военные годы. Там, как и здесь, у одних детей были смуглые лица, у других светлые, у одних кудрявые волосы, у других прямые, у одних черные глаза, у других голубые. И в выражениях лиц было что-то знакомое. Эти дети привыкли, что их разглядывают незнакомцы, смирились с собственным бессилием. Или, возможно, научились скрывать свои мысли от любопытных глаз.

Элли наклонилась вперед и оглядела первый ряд в поисках Майи. Вторая справа. Наверное, это она. Для своего возраста довольно высокая, большие глаза под копной волнистых волос смотрят с сосредоточенным прищуром, будто она решает какую-то особенно сложную головоломку. Под глазами – чуть заметные темные круги, как после бессонной ночи, справа от верхней губы – небольшая родинка. Элли заметила, как крепко девочка сжимает руки, видно, что волнуется. Руки Элли тоже были стиснуты, ладони вспотели.