Книга Украденное братство, страница 56 – Павел Гнесюк

— Может и правда, дожмут они этого Януковича, и все… все наладится? — Ольга с надеждой посмотрела на Андрея, потом на Максимыча. — Может, они просто напугают его, и он уйдет, и все успокоится? И нам тут жить не будут мешать?

Слова Оли повисли в воздухе, и на них, как на слабый огонек, обрушился ураган. Поднялся Максимыч. Он поднимался неспешно, тяжело, как поднимается земля перед толчком. Его седая щетина и шрам через левую бровь казались символами всей его суровой жизни. Он не кричал сразу. Он дал своей фигуре возвыситься над всеми, и лишь потом из его груди вырвался низкий, раскатистый гул, от которого заложило уши.

— Наладится?! — Это было не слово, а рык раненого медведя. — Для них, киевских, мы, донбассовцы, — быдло! Скот! «Колорады»! «Ватники»! Предатели, которые не вписались в их новый, светлый мир! Ты думаешь, они забудут, что мы им аплодировать не стали? Что наши парни в Киев на расправу над «врагами народа» не поехали?! Они нам этого не простят, Оля! Никогда!

— Они придут сюда! — Максимыч шагнул вперёд, развернулся к людям, он прошепелявил эти слова с леденящей душу уверенностью. — Придут с огнем и мечом! Не переговоры вести, а выжечь! Выжечь нашу правду,нашу память, наш язык! Чтобы от Донбасса осталось одно пепелище, на котором они построят свои памятники своим «героям»! Так что хватит тут иллюзии кормить! Забудьте про мирные протесты! Готовьтесь, ребята. Все, что мы тут учили — не для галочки. Готовьтесь к войне, настоящей, грязной и кровавой.

Андрей все это время стоял неподвижно, как скала, о которую разбивался этот шквал эмоций. Он слушал истерику Сашки, ярость Грома, наивную надежду Оли и страшную, пророческую правду Максимыча. Но его взгляд был прикован к экрану. Он видел не просто толпу. Он видел в горящих глазах этих молодых парней ту самую, древнюю, слепую ненависть ко всему чужому, инакомыслящему, непонятному. Он видел, как летели камни в милицейские цепи, и ему казалось, что он уже чувствует их свих у себя над головой, здесь, в Донецке.

И он понимал. Понимал каждой клеткой своего тела, каждым нервным окончанием. Максимыч, к огромному, леденящему душу сожалению, был абсолютно, ужасающе прав. Там, в Киеве, в этом дьявольском котле из страстей, костров и фальшивого пафоса, рождалась не новая, свободная Украина. Там, под звуки гимна и лозунги о свободе, вызревала новая, тотальная и беспощадная ненависть. Ненависть к ним. К тем, кто здесь, в этом старом, продуваемом всеми ветрами кинотеатре на окраине Донецка.

Все собравшиеся здесь, были для новых киевских вождей и их одурманенных последователей не были гражданами или братьями. Они были расходным материалом в большой геополитической игре, предателями, которых нужно было наказать, пятном, которое нужно было выжечь.

Перед его внутренним взором внезапно возникло лицо Кати. Ее большие, доверчивые глаза, в которых читалась тревога за него, за их будущее. Он представил ее живот, в котором уже шевелилась новая жизнь — их еще не родившийся ребенок. Беззащитный, хрупкий комочек будущего, подставленный под дуло надвигающегося урагана. Острое, леденящее предчувствие беды сжало его сердце стальными тисками, вызвав короткую, почти физическую боль.

Все эти долгие недели — теория в этом самом зале, тактические занятия на заброшенной стройке, отработка перевязок и оказания первой помощи — все это вдруг перестало быть игрой, увлечением, «на всякий случай». Страшный «случай» уже стучался в их двери. И теперь все эти знания, все эти навыки очень скоро, увы,придется применять на практике. На самой что ни на есть настоящей, безжалостной и кровавой практике. И цена малейшей ошибки, одного неверного шага или секундного промедления будет измеряться уже не баллами, а человеческими жизнями. Жизнями его товарищей. Его близких. Его собственной.