Книга Украденное братство, страница 55 – Павел Гнесюк

— Началось!.. Попомните мои слова, ребята, —этим не кончится. Этого трясущегося слабака Януковича скоро сметут, как щенка, эти самые нацисты с площади. И тогда… тогда начнется самая настоящая, самая что ни на есть кровавая бойня. По-настоящему.

В зале повисла гробовая, давящая тишина, все, как один, оторвались от экрана и уставились на Максимыча. Даже Аня у пульта радиостанции сняла наушники. Зоя Николаевна, вся, побледнев, поднесла руку к горлу, прошептала, и ее шепот был слышен в этой тишине:

— Что начнется, Иван Максимович? Неужели… здесь будет настоящая война?

В густом табачном дыму прокуренного зала старого кинотеатра на окраине Донецка висела тягучая, давящая тишина, словно перед грозой. Десятки людей — шахтеров, студентов, рабочих заводов — замерли, вглядываясь в мерцающий экран, на котором разворачивался сюрреалистичный спектакль, стремительно превращавшийся в кошмар.

Камера выхватывала из толпы на Майдане молодые, искаженные гримасой ярости лица, руки в перчатках, сжимавшие молотки, которые с методичной жестокостью откалывали куски исторической брусчатки, превращая ее в смертоносные снаряды.

В этой звенящей тишине, как удар холодного клинка, прозвучал голос Андрея. Он не кричал, не повышал интонации. Он говорил тихо, настолько тихо, что этот шепот перекрывал гул с экрана, разделяя каждое слово, вгоняя его в сознание, как гвоздь. Он не отводил взгляда от экрана, от этих фанатичных глаз, горящих огнем вседозволенности и ненависти.

— Считаю… — он сделал микро-паузу, давая первому слову упасть и отозваться эхом в настороженной тишине, — …наш старший… — он кивком головы указал в сторону поседевшего в боях Максимыча, — …прав. — Еще пауза, более тяжелая, а воздух стал густым, как патока.

— Скоро… очень скоро… — Голос Андрея дрогнул, но он овладел им. — Нас здесь, на Донбассе, начнут убивать. Просто за то, кто мы есть. За наш язык. За нашу память. За наших дедов, которые эту землю из шахт и рудников поднимали, поливая ее потом и кровью.

Эти слова, холодные и отточенные, как обсидиановый нож, взорвали давящее молчание. Тишина лопнула, разорвавшись на десятки голосов, криков, возгласов неверия и отчаяния. Зал погрузился в хаотичный гомон, похожий на растревоженный улей.

— Да что вы такое говорите, Андрей?! — Почти взвизгнул молоденький парнишка из группы связи, Сашка, тот самый,что полчаса назад вбежал в зал с новостью о штурме административных зданий в Киеве. В его голосе была неподдельная боль, смешанная с паникой. — Это же… это же мирный протест! За демократию, за будущее, за Европу! Они же хотят как лучше!

— Какой, к чертовой матери, мирный! — Рявкнул Гром, и его богатырский кулак с такой силой обрушился на шаткий деревянный стол, что тестовые рации и схемы подпрыгнули в воздухе. Его лицо, обветренное и грубое, побагровело от ярости. Он тыкал коротким, толстым пальцем прямо в экран, словно пытаясь проткнуть изображенных на нем людей. — Ты слепой, что ли, сопляк?! Ты баррикады из горящих покрышек видишь?! Ты этих ублюдков с дубинками и заточками видишь?! Они уже не митингуют, они власть берут! Силу пробуют! Им твоя европейская демократия нужна, как собаке пятая нога! Им нужна одна правда — их правда!

Взгляд Грома метал молнии, он обвел им зал, бросая вызов каждому. Его дыхание было тяжелым и хриплым. В углу, робко, словно извиняясь за саму мысль, подняла руку одна из девушек-радисток, Оля. Ее тонкий, почти детский голосок едва был слышен в общем гуле.