Книга Украденное братство, страница 38 – Павел Гнесюк

— Умные люди говорят, скоро война. — Сергей медленно обвел взглядом своих товарищей, словно спрашивая молчаливого разрешения, а потом уперся темным, неотрывным взглядом в Андрея и произнес без обиняков, без эмоций. — Настоящая война с нацистами скоро грянет. — Он резко, почти с ненавистью, кивнул куда-то на запад, в сторону, откуда дул пронизывающий ветер.

— А собираетесь для чего, поговорить? — Не понял Андрей, хотя в глубине души, в подкорке, уже начинала шевелиться и расти страшная, неприглядная догадка, подпитываемая только что пережитым кошмаром.

— Пока собираемся, чтобы учиться. — Сергей говорил тихо, отрывисто, но каждое его слово падало, как молот на наковальню, отчеканивая суровую реальность. — Учиться тому, как защищать свою землю, свои дома, своих женщин и стариков. В Донецке тоже уже создают силы самообороны на подобии народных дружин. Люди не хотят сидеть сложа руки.

— Не слышал об этом. — помрачнел Андрей, и перед его глазами, будто наяву, снова всплыло лицо брата — ожесточенное, фанатичное, чуждое, с горящими от какой-то новой, непонятной веры глазами.

— В Киеве и Львове бандеровцы уже собирают свои батальоны. «Азов», «Донбасс»… — Сергей выговаривал эти названия с нескрываемым презрением. — Если они сюда набросятся, мы станем ополченцами. Не для нападения, а для защиты. Чтобы защитить свою землю, а там, глядишь, — он многозначительно хмыкнул, — и Большая Россия проснется, поможет. Не бросит своих.

— Про батальоны знаю. — Сдавленно, сквозь стиснутые зубы, произнес Андрей, снова и снова прокручивая в голове свой последний разговор с Николаем, его слова, его уверенность в своей правоте.

— Бросай свой бизнес, Андрей, компьютеры эти свои,и иди к нам. Ты ведь не чокнутый, нормальный, адекватный человек. Не как твой братец. — Черникин бросил эту фразу не как оскорбление, а как констатацию печального факта.

Предложение повисло в морозном, густеющем воздухе. Прямое, честное, без прикрас и страшное в своей неизбежности. Оно перечеркивало все, что Андрей строил годами — его дело, его планы, его хрупкое представление о спокойной жизни.

— Я подумаю, а за дельное предложение спасибо. — Наконец, с огромным усилием, выдавил Андрей, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. — Когда вернусь в Донецк и разберусь с делами.

Он резко развернулся и, не оглядываясь на товарищей детства, не глядя на Сергея, быстрыми шагами пошел обратно к машине. Его лицо было мрачным, каменным и абсолютно закрытым. Он сел за руль, грузно опустился на сиденье, наклонился и поцеловал Катю в холодную щеку. Он чувствовал, как жена вздрогнула не только от колючего ветра, пробивающегося в салон, но и от нервного напряжения, почти страха.

— Все хорошо? — Почти шепотом, спросила она, вглядываясь в его застывшее лицо.

— Все! — Андрей коротко, одним словом, отрезал, чтобы не слышать дрожи в собственном голосе, и резко повернул ключ зажигания. Двигатель завелся с натужным рычанием.

Ford Focus вновь тронулся в путь, быстро набирая скорость на пустынном, уходящем в темноту шоссе. Верить в неизбежное, в приближающуюся, как лавина, войну, все еще не хотелось. Каждая клеточка тела, каждое нервное окончание сопротивлялось этой чудовищной мысли. Поведение старшего брата, полное слепой ненависти и фанатичной непримиримости не отпускало. Суровые, решительные, почти отчаянные лица земляков на школьном дворе не оставляли места для иллюзий и сладких самообманов. Они не рисовали иной, светлой перспективы будущего. Они указывали лишь на один путь — тревожный, сумеречный, пропитанный гневом и горем путь, уводящий прочь от того мира, в котором когда-то, казалось, навсегда, жила их большая и дружная семья.