Книга Украденное братство, страница 36 – Павел Гнесюк

Эти осколки впивались в сердца всех собравшихся, раня и причиняя почти физическую боль. Юля, с громким, вызывающим хлопком отодвинув свой стул, который с противным скрежетом оставил царапину на свежевымытом полу, не прощаясь, рванула за отцом. Ее уход был стремительным и безоговорочным, похожим на побег с поля боя, где она не желала признавать даже малейшей возможности перемирия. Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с полки в прихожей упала и разбилась старая фарфоровая статуэтка — подарок бабушки на свадьбу родителей.

Оксана, сжимая в дрожащих пальцах смятый, уже влажный от слез платок, с глазами, полными стыда и отчаяния, беспомощно прошептала, обращаясь скорее к пустоте, чем к конкретному человеку: «Простите… вы уж… простите его, пожалуйста…» Она, не в силах больше выносить тягостного молчания и взглядов, полных упрека и боли, поспешно, почти бегом, вышла вслед за мужем и дочерью, оставив за собой приоткрытую дверь, в которую ворвался холодный сквозняк.

Из-за стола, ломящегося от нетронутых яств, медленно, словно против своей воли, поднялась Катя. На ее лице, обычно таком светлом и спокойном, застыло смущенное, почти виноватое выражение. Ей казалось, будто в этой внезапной, ядовитой и беспощадной ссоре была и ее доля ответственности — просто за то, что она была здесь, за то, что они с Андреем приехали из Донецка, за сам факт их существования в этой искалеченной реальности.Она посмотрела на мужа широко раскрытыми глазами, ища в его взгляде опоры, подтверждения, что они поступили правильно, что мир не рухнул окончательно. Но в его глазах она увидела ту же самую потерянность.

Мать, Мария Степановна, не выдержав этого непереносимого напряжения, тихо расплакалась, уткнувшись лицом в простую бумажную салфетку, которая быстро промокла насквозь. Ее плечи мелко и предательски вздрагивали. Отец, Иван Петрович, сидел неподвижно, как изваяние. Он молча отодвинул от себя свою нетронутую стопку с прозрачной горилкой, словно этот напиток был ему теперь противен, и мрачно, исподлобья, уставился на младшего сына. Его взгляд, привыкший к физическому труду и простым решениям, сейчас был полон немого вопроса и горького разочарования.

— Ну хоть ты у меня нормальный. — Наконец хрипло произнес он, и в этих простых, грубоватых словах была заключена целая жизнь — усталость от бесконечных споров, горечь от распада семьи и простая, мужицкая, почти отчаянная надежда на то, что хоть один стержень, хоть одна опора в их роду осталась цела и не сломалась под натиском безумного времени.

Андрей почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холодок, а в висках застучала кровь. Он видел немую, всесокрушающую боль в глазах отца, видел безмолвное унижение матери, чувствовал нервную дрожь Катиной руки, все еще лежавшей на его плече. И в этот переломный момент все его собственные сомнения, вся его долгая и мучительная попытка остаться над схваткой, не принимать ничью сторону, найти компромисс — рухнули, сметенные простой, ясной и всепоглощающей яростью. Яростью за поруганный семейный очаг, за слезы матери, за отца, смотрящего на него как на последнюю надежду.

— Я тоже ненавижу этих бандеровских ублюдков, батя. — Громко и очень четко, отчеканивая каждое слово, сказал он, глядя отцу прямо в глаза, не отводя взгляда. — Так же, как и ты. Всей душой.