Книга Украденное братство, страница 119 – Павел Гнесюк

— Это, брат, означает только одно — человек оказался слаб духом, не смог сопротивляться, это же как болезнь, как страшный вирус, который всегда бьёт в самое слабое, незащищённое место человеческого иммунитета, только не физического, а духовного. — Никита Семёнович кашлянул, закивал головой, обдумывая вопрос, а потом ответил просто, но весомо. — Я вот вижу каждый день среди обычных, простых мужиков, попавших в плен, как они постепенно, по крупицам, начинают многое понимать и осознавать, когда с ними не кричат, а по-человечески, спокойно разговаривают, когда им факты показывают, а не пугают сказками.

— Значит, выходит, что вся эта наша спецоперация, весь этот напор — это и есть своего рода горькое, но необходимое средство, чтобы хоть как-то излечить этих самых, как ты говоришь, заражённых подлой и гнилой пропагандой людей? — Андрей молча согласился с майором, его сжатые кулаки понемногу разжались.

— Об этом, Андрей, потом, на досуге, поговорим обстоятельно. — Майор поднял руку, мягко, но твёрдо остановив парня. — Философией сейчас заниматься некогда. — Он попросил штурмовика дождаться его у входа. — Я только к нашему начальнику штаба бригады на пять минут заскочу, доложусь о ситуации и возьму необходимые бумаги.

Спустя примерно четверть часа майор вернулся с небольшим штабным конвертом в руке, кивнул Андрею, и они вместе быстрым шагом направились к тому самому двухэтажному строению, где в комнате, ставшей для Никиты Семёновича и кабинетом, и спальней, дремала, наконец успокоившись, девушка, повернувшись лицом к потрескавшейся стене.

— Юлька, родная, просыпайся! Это я, дядя Андрей. — Андрей, сняв каску, подошёл вплотную к топчану, наклонился над спящей и тихо, почти шёпотом, но очень чётко произнёс.

Сначала ничего не произошло, лишь её ровное дыхание на мгновение прервалось. Потом она медленно, словно сквозь сон, зашевелилась, перевернулась на другой бок, её веки дрогнули, и она открыла глаза, в которых сначала была лишь пустота непонимания, а потом, узнав его, вспыхнул настоящий огонёк радости и невероятного облегчения. Она радостно, почти подпрыгнув на топчане, закричала:

— Дядя Андрей! — Закричав Юлька бросилась к нему на шею.

Она обнимала его мощную, привыкшую к бронежилету шею тонкими руками, а слёзы, на этот раз не горькие, а счастливые, снова брызнули из её глаз, капая на его запылённый камуфляж. Андрей, как мог, нежно и бережно успокаивал племянницу.

— Тихо, тихо, Юлечка, всё уже, всё позади, я же с тобой, я здесь. — Он гладил племянницу по вздрагивающей спине и тихо приговаривал.

Когда первые, самые бурные эмоции немного улеглись и Юля, всё ещё всхлипывая, но уже улыбаясь сквозь слёзы, села на край топчана, Андрей присел рядом, его лицо стало серьёзным и сосредоточенным.

— Юля, — начал он мягко, глядя ей прямо в глаза, — сейчас не время и не место для долгих разговоров, но мне нужно понять главное. Ты видела теперь, чтоздесь происходит на самом деле. Ты слышала этих солдат. Ты чуть не погибла в этом аду, эти изменения в тебе, прозрение открывать другим при возвращении опасно. Скажи мне честно, как ты сама думаешь… Ты хочешь вернуться домой?

Юля, не раздумывая ни секунды, кивнула, сжимая в своих маленьких ладонях его огромную, шершавую руку. — Хочу, дядя Андрей! Очень хочу! Я больше не могу здесь… Я всё поняла… Всё, что нам врали, но я буду держать язык за зубами пока такие, как ты, не освободят разум всех украинцев. — Её голос снова задрожал, но теперь это была не истерика, а глубокая, выстраданная уверенность.