Книга Украденное братство, страница 104 – Павел Гнесюк

В густом, неподвижном и тяжелом воздухе, который словно вязкая жидкость заполнял собой все пространство между развалинами, висел настолько тошнотворный и всепроникающий запах, что его можно было почти что осязать физически, — это была удушающая, многокомпонентная смесь из едкой и горькой гари от тысяч тлеющих пожарищ.

Сюда примешивалось что-то сладковато-приторное с отвратительным смрадом гниющей где-то под завалами человеческой плоти, острого и химического аромата пороховой гари и едкого, кислого запаха немытого многие недели человеческого пота и страха. Этот комплексный запах войны был настолько мощен и отвратителен, что у нее рефлекторно свело челюсти и знакомо подкатила к самому горлу тошнота, которую она с трудом подавила.

Неподалеку, на импровизированной расчищенной площадке перед зданием, офицер в безупречно чистом, будто только что с вешалки, камуфляже, так контрастирующем с окружающей разрухой. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами злобы и откровенной паранойи. Офицер истошноорал на своих безучастных и апатичных подчиненных, требуя от них «немедленно, сию же секунду, не мешкая, собрать остатки сил и занять новую, смертельно опасную линию обороны у самого Ивановского».

— Если я увижу хоть одного, кто попытается сбежать с позиций — расстреляю на месте лично, без суда и следствия, как предателя! — При этом он постоянно перемешивал свои приказы с отборным, сапожным матом и откровенными, ничем не прикрытыми угрозами, которые резали слух. — Проснитесь, твари, русня уже в каких-то десяти километрах отсюда, а вы тут, как последние свиные рыла спите и видите сны?

Его яростные крики, казалось, разбивались о глухую стену всеобщего безразличия и истощения — солдаты двигались медленно, вразвалку, будто находясь в каком-то тяжком, кошмарном сне, будто их изможденные тела уже давно сдались и функционировали на одних лишь рефлексах, а их израненные души и вовсе давно ушли глубоко внутрь себя, спасаясь от невыносимой реальности происходящего вокруг.

В глубоком, неровно вырытом окопе, который больше походил на стихийную могилу, выкопанную среди бесформенных обломков кирпича, исковерканных ржавых труб и почерневших от огня обгоревших досок, сидели, стояли и полулежали люди — но это были не солдаты в классическом понимании этого слова, не доблестные защитники отечества. Они уж тем более не были героями из патриотических плакатов, а просто измученные до крайней степени истощения человеческие тела. С беспрестанно дрожащими от перенапряжения и холода руками, с ввалившимися от недоедания и бессонницы щеками и с глазами, наполненными до краев тяжелой, абсолютной пустотой, где утонули все последние надежды. Один из них, мужчина неопределенного возраста с посеревшим от грязи лицом, молча и механически, словно заведенная кукла, перевязывал свою раненую ногу грязным, пропитанным запекшейся кровью и липкой землей бинтом, который больше напоминал ветошь.

Другой сидел, неподвижно уставившись в сырую земляную стену перед собой, будто силясь понять и осмыслить, как и зачем он вообще оказался в этой адской яме, а третий — крупный, некогда сильный мужчина — тихо, почти беззвучно плакал, отчаянно пряча свое искаженное гримасой страдания лицо в натруженных, исцарапанных ладонях, чтобы никто из окружающих не увидел.