Книга Украденное братство, страница 105 – Павел Гнесюк

Солдат не мог допустить, чтобы его видели,как он ломается и плачет, взрослый, состоявшийся человек, что считалось здесь самым страшным позором. Из полумрака, из самого угла этого убогого укрытия, раздался тихий, хриплый и совершенно безразличный голос, принадлежавший невидимому собеседнику, кто даже не потрудился поднять голову, чтобы взглянуть на пришедшую.

— Вы… вы случайно не из прессы, не журналисты? — Прозвучал его усталый, лишенный всяких эмоций вопрос, повисший в тяжелом воздухе.

— Да, я — народный репортёр и блогер и сейчас работаю над важным материалом. — Поспешно, почти рефлекторно ответила Юля, судорожно включая свою камеру дрожащими от волнения и непонятного страха пальцами, и, стараясь придать своему голосу больше уверенности и пафоса, добавила. — Я здесь для того, чтобы показать всему цивилизованному миру, как вы, настоящие герои, стойко и мужественно держите фронт, как вы, не щадя своих жизней, яростно и смело бьете проклятую русню, которая пришла на нашу землю!».

Молчание, наступившее после ее воодушевленной речи, было настолько густым, тягучим и невыносимым, что его можно было сравнить с незаживающей, гноящейся раной, с плотью, которая уже не подлежала никакому лечению и которую оставалось только безжалостно отрезать, чтобы спасти все остальное. Потом один из солдат, совсем еще молодой парень с нежным лицом юного мальчишки, но с потухшими, глубокими и мудрыми глазами много повидавшего старика, горько и безнадежно усмехнулся. В этом не было тени злобы или агрессии, а лишь с бесконечной, всепоглощающей усталостью, и произнес, старательно подбирая каждое слово.

— Бить русню, говоришь ты? Да мы бы все сбежали из Бахмута еще вчера, как только представилась первая же малейшая возможность. Драпали бы дальше, если бы не эти… — Он сделал многозначительную паузу, с презрением кивнув в сторону офицерского состава. — Наши дорогие командиры с их ура-патриотизмом и обещаниями скорой победы. Героев ты, девочка, не там ищешь! Мы так неистово драпали из Бахмута под шквальным огнем, что у нас аж пятки от бега сверкали. Теперь нас, как скот, снова загнали в эту новую мясорубку, ожидаемую в Часовом Яре, будто мы не люди, а расходный материал. Скажи мне теперь, кто в своем уме будет защищать эту власть, которая нас, своих же граждан, предала и бросает, как использованные, никому не нужные мешкис песком! Сейчас в том самом селе Ивановское, что находится всего в семи километрах отсюда, остались держаться только самые отпетые, самые фанатичные и отмороженные из нацбатов — все остальные, кто был хоть немного адекватен, либо уже давно в земле, либо каким-то чудом сбежал, пока такая возможность еще вообще существовала.

— Что ты несешь, предатель и трус, как ты вообще смеешь так говорить! — Внезапно, срывающимся от ярости голосом, вмешался в разговор другой солдат, одетый в рваный камуфляж с узнаваемой, хоть и затертой нашивкой «Правый сектор» и с горящим фанатичным огнем взглядом. — Ты своей подлой трусостью и своими гнилыми речами позоришь память всех павших героев и предаешь великую, единую Украину, какую мы все здесь обязаны защищать до последней капли крови!

— Предатель, говоришь? — Парень, кого только что обвинили в предательстве, лишь безучастно пожал плечами, даже не удостоив своего оппонента взглядом, и продолжил с той же ледяной, отстраненной горькостью. — А не расскажешь ли ты нам всем тогда, дорогой наш защитник, кто именно вчера, когда под Бахмутом припекло, первым бросился к внедорожнику, бросив на произвол судьбы целую роту, за кого, будучи сержантом, должен был отвечать? Кто, когда в его шикарную машину угодил случайный осколок, первым, не раздумывая, нырнул в грязную придорожную канаву, прикрывшись телами других, менее расторопных бойцов? Это был ты, Сашко! Это был именно ты, я все видел своими глазами! Ты не воевал, как все мы — ты отсиживался и прятался, как самый настоящий трус, а теперь строишь из себя героя!