Книга Берлинская жара, страница 117 – Дмитрий Поляков-Катин

— Ах, господин Хартман, вы знаете, полгода назад я получила извещение о гибели моего сына, — сказала она, глядя в окно. — А сегодня утром от него вдруг пришло письмо. У меня чуть сердце не выскочило.

— О, это большая радость, фрау Зипфель.

— Нет, господин Хартман, беда в том, что письмо датировано декабрем. Оно доставлено не по почте. Его принес солдат, его товарищ, раненный там же, под этим Сталинградом.

— Позвольте?

Он деликатно взял из ее кулачка смятый лист бумаги. Молодой фельдфебель писал матери, безуспешно стараясь скрыть от нее ужас смерти: «Дорогая мама, мне очень тяжело писать тебе это письмо, потому что я больше не уверен, что когда-нибудь вновь увижу тебя. Если есть на земле ад, то тогда я в аду. Мы деремся, но теперь я не понимаю, для чего мы это делаем. Кто-то очень сильно ошибся насчет русских. Иногда мне кажется, что здесь нас ненавидит каждый камень. Как-то мы захватили госпиталь, а когда зашли в операционную, по нам открыли огонь. Причем не только хирург, но и санитарки, и даже солдат на операционном столе, которому только что (без наркоза!) отняли ногу. Погиб мой товарищ Йоахим. У меня больше не повернется язык назвать их недочеловеками. Сегодня на ужин у нас мороженая конина без соли и вообще без каких-либоприправ. И это вкусно! Еще мы запекаем в масле ржаную муку — получается отличный омлет. Иногда я молюсь, мама, чтобы выбраться отсюда, пусть даже с ранением. И еще я молюсь за тебя. Ты там смотри, не плачь, не рви себе сердце…»

— Идите домой, Марта, — сказал Хартман, вынув из ее руки швабру. — Я зачту вам два дня как рабочие.

Заглянув на задний двор, используемый как кладовка для ненужных вещей, он уже намеревался бежать дальше, как внимание его привлек стоявший в самой глубине старый, ржавый «Хорьх», который всё как-то недосуг было вынести, откуда доносились странные звуки. Быстрым шагом Хартман приблизился к машине и дернул дверцу на себя. На него уставились четыре испуганных глаза, принадлежащие Джорджи Танцуй-ноге и рассыльному Отто Сюргиту. На месте отсутствующего сиденья стоял жестяной ящик, на котором красовался нехитрый натюрморт: бутылка хорошего французского коньяка, пара рюмок, консервная банка с дымящимися сигарами и игральные карты.

— Что, ребята, — язвительно прищурил глаз Хартман, — хотите завести этот рыдван и сбежать?

— Куда? — развел руками Джорджи. — У него и мотора нет.

На бледном лице Отто мгновенно сложилась гримаса честного раскаяния.

— Простите, господин Хартман, — забормотал он, торопливо выбираясь из автомобиля. — Больше этого не повторится, обещаю вам. Просто у меня выдалась свободная минутка. Вот и…

Напялив на голову служебную шапочку, Отто, спотыкаясь, засеменил внутрь отеля.

— Родственные души найдут друг друга даже в муравейнике, не так ли? — покачал головой Хартман. — Хорошее местечко облюбовали, голубки, ничего не скажешь. Тихо, сухо и, главное, прохладно.

— Да мы же так, по мелочи. На сигареты, — не совсем стойким голосом оправдался Джорджи.

— Из-за карт парень уже влип в переделку. Я взял его на работу, чтобы этого больше не было. А ты, как паук, тащишь его обратно.

— Брось, Франс. — Джорджи сунул сигару в рот и глубоко затянулся. — Каждый тонет сам по себе. Мы с ним родственны только в этом.

Джорджи хотел было сказать, что на днях застукал Отто подглядывающим за кабинетом Хартмана, когда оттуда выходил молодой блондин в форме унтерштурмфюрера, но передумал, решив, что это пустяки.