Книга Эпицентр, страница 10 – Дмитрий Поляков-Катин

— А я — в городке Сим Челябинской области. Слыхал?

— Знаю. Отец — лесник, мать — учительница. Беспартийный. Женат. Сорок лет.

— Сорок один.

Они рассмеялись.

— Поеду, пожалуй, — вздохнул Ванин. — Хорошо у тебя тут, но… дел невпроворот. Завтра у Верховного встретимся?

— Погоди, — встрепенулся Курчатов, —у нас же вон там огороды. Выращиваем сами, что растет. Я скажу ребятам пакет картошечки нашей тебе насыпать.

— Спасибо, не откажусь. — Прошла секунда, другая, минута. Ванин не пошевелился.

— Забавно, — тихо сказал Курчатов, задрав подбородок. — Я им выдаю гипотезы на основании ваших донесений, пытаюсь их применить к нашим исследованиям, а они как зачарованные смотрят мне в рот, будто я гений какой-то.

Молчание — лишь тонкое цвирканье какой-то невидимой птички.

— Они смотрят мне в рот, — еще тише добавил он. — А я смотрю в их глаза. И вот я думаю: это — Бетховен? Чайковский? Бах? — Курчатов покачал головой. — Нет. Это — Равель. Да, Равель. «Болеро».

Берлин, Кройцберг, 10 мая

Колокольчик над входной дверью в «Черную жабу» глухо звякнул. Рыжий Ломми, владелец пивной, даже не посмотрел в ту сторону, занятый подсчетом дневной выручки. В зале, несмотря на участившиеся за последнее время бомбежки, было довольно оживленно. За пеленой табачного дыма в глубине угадывался пустой стол. Припадая на больную ногу, Гес-слиц пересек зал и уселся на свободное место. Он достал платок, протер взмокшее лицо, щелчком пальца выбил из пачки сигарету, поймал ее губами и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.

Ломми молча поставил перед ним кружку с пивом и дал прикурить от своей зажигалки. Потом перекинул через плечо полотенце, чиркнул мелом по грифельной доске над столом и присел напротив.

— Извини, — сказал он, — литровые все разобрали. Посуду бьют, а новой взять негде.

Одним глотком Гесслиц ополовинил кружку, вытер губы и, выдохнув, в два глотка допил оставшееся. Отодвинул и затянулся сигаретой.

— Говорят, какие-то спецталоны хотят ввести для пивных: со второй бочки — налог, а по талонам — с третьей. Слыхал? — поинтересовался Лом-ми, нагнувшись к столу. Гесслиц не взглянул на него и хмуро проворчал:

— Слыхал. Про спецталоны на тот свет. Если что, отложу тебе парочку.

— У вас, быков, там все такие шутники? — фыркнул Ломми, вставая, чтобы принести свежую кружку. Налил, сунул ее Гесслицу и сел обратно, прихватив рюмку вермута.

— Вчера был на Принценштрассе. Там «томми» квартал снесли, еще в апреле, чтоб этим сукам яйца повыдирали. Одного сбили, — мстительно улыбнулся Ломми, — хвост торчит до сих пор. В руинах люди копошатся, как муравьи.Прямо там и живут, если у соседей нет места. Полдома стоит, и ладно. Детей-то из города увезли, а старики остались. Да уж, высшая раса ютится в развалинах и готовит себе еду на утюге! Не видел? Переворачивают утюг, врубают в розетку и жарят на нем картошку. Я им ведро яиц отнес, так что сегодня у нас без омлета. — По небритым скулам Ломми прокатились желваки. — Бомбили бы заводы, суки, заводы все в пригородах, так нет, на жилые дома сбрасывают, чтоб запугать. — Ломми умолк, потом заговорил опять: — И что любопытно, погибла куча пленных. Своих. Они там с прошлого налета разгребали. Вот их первым делом и накрыло. Сейчас опять расчищают. Говорят, от Курфюрстен-дамм осталось одно воспоминание.