Книга Эпицентр, страница 9 – Дмитрий Поляков-Катин

— У тебя какие?

— «Казбек».

— Давай.

Курчатов достал коробок, чиркнул спичкой и дал прикурить Ванину. Тот затянулся и заметил:

— А ты седеешь.

— Это ничего. — Курчатов невесело усмехнулся. — Это даже красиво.

Они замолчали. Ванин сидел, уперевшись локтями в колени, и вертел на пальцах фуражку, удерживая ее изнутри за околыш.

— И что скажешь, комиссар? — спросил Курчатов. — Видал наши достижения? — Ванин молчал, зажав в зубах папиросу.

— Ты знаешь, Павел, я оптимист. Наукой вообще должны заниматься только оптимисты. Только дух, устремленный ввысь, способен воспринимать хаос как поприще. Но буду с тобой откровенен: год прошел, а мы мало чем можем похвастаться. На одном оптимизме далеко не уедешь. При одинаковых задачах условия, в которых трудятся физики Германии и США, заметно отличаются от наших… мягко говоря. Лос-Аламос, институт кайзера Вильгельма. Я не говорю о бытовых проблемах, это чепуха. И за мозги наших ученых я абсолютно спокоен. Те же Гуревич и Померанчук, как говорится, на кульмане раскатали теорию гетерогенной сборки котла. — Его пальцы непроизвольно стали мять папиросу. — Но вот материально-техническая база, возможности… они должны быть усилены в десятки, нет, в сотни раз. С этой кустарщиной пора кончать. Такими темпами мы ничего не успеем. Я докладывал Молотову, но он, как мне кажется, занят другими вопросами. Еслибы немцы, американцы увидели это. — Он кивнул в сторону «красного дома».

— Всё так, всё так, — устало согласился Ванин. — Не буду скрывать, они нас в расчет не берут. У них ведь тоже агентура. Гонятся друг за другом.

— Может, оно и к лучшему?

— Может быть. По всему выходит, что мы здорово отстаем. А, Игорь Васильевич?

Папироса в пальцах Курчатова посыпалась, он достал из пачки другую. Лицо его потемнело.

— Так.

— И что будем делать?

— Возражать будем. Все, что идет из разведупра и от вас, жизненно важно. Но у нас зачастую даже нет технической возможности проверить полученные данные, только одна теория. У меня много полномочий, но мало возможностей. Отозвал вот с фронта шестьдесят специалистов, а получил только двадцать шесть — остальные или погибли, или пропали без вести. Идет война, бойня, и люди не понимают, не могут понять: чего мы от них хотим? Делают, конечно, выполняют приказ, но не понимают. Надо делать танки, самолеты, пушки — всё для фронта, всё для победы. А я к ним с какими-то трубами, электроустановками, графитом, с опытами какими-то непонятными — чепухой, одним словом. Как назойливая муха. И не скажешь им… — Он смолк и ударил себя кулаком по колену: — Это не катастрофа. Разруха — вот что это такое! Не так надо, Павел, не так. Что-то раз-нылся я сегодня, не находишь?

— Это ничего. Можешь. — Ванин выпустил дым через ноздри и загасил окурок. — Ты вот что, будь осторожнее. Поберегись. Народу у тебя мало, а сигналы наверх идут.

— Да знаю я. И кто доносы пишет, тоже знаю.

— Так чего ж ты его не уберешь?

— Зачем? Работает он хорошо, с отдачей. Толк от него есть. А пишет, так заставили, наверно. Да и пишет, думаю, так, вполсилы, чтоб отвязались. Парень-то дельный.

— Ну-ну, тебе видней. — Ванин сделал глубокий вдох. — А вид отсюда — как у нас в Ожогино. Просторы.

— Ожогино, это где?

— Село такое. Шатровская волость Ялуторовского уезда Тобольской губернии. Село Ожогино. Я ж деревенский, там родился.