Книга Цепная реакция, страница 92 – Дмитрий Поляков-Катин

За всем этим зорко следили две властные группировки — Бормана и Гиммлера. Именно последний с его аппаратом гестапо сумел обеспечить беспрецедентный уровень секретности германского уранового проекта, вокруг которого, точно акулы под баркасом с рыбой, безуспешно кружили разведслужбы всех мастей и обличий.

Пожалуй, ни один другой вопрос, включая даже положение на фронтах, по степени важности не мог соперничать с почти уже лихорадочным поиском немедленного решения проблемы атомного боезаряда. Над ней бились лучшие умы ядерщиков американских Ок-Риджа и Лос-Аламоса, советской Лаборатории № 2, японского Хыннамского химзавода, но немецкие ученые, по совокупности являвшие на тот момент цвет мировой ядерной физики, по ряду косвенных признаков, очевидно, со- вершили технологический прорыв и вплотную приблизилиськ конструированию бомбы. Об этом говорили все, и в первую очередь сами немцы, стараясь таким способом запутать мозги вражеской разведке, которая ловила каждый звук, исходивший из рейха касательно уранового проекта.

Александр Николаевич Евреинов снял роговые очки, откинул с колен подол сутаны, выбрался из низкого вольтеровского (как его называют в России, но более известного как «ушастое» или «дедушкино») кресла с длинным складным сиденьем, позволяющим полулежать в нем, и подошел к окну, которое выходило на ватиканскую площадь Пьяцца-ди-Санта-Марта, с самого утра заполненную пестрой толпой страждущих получить хотя бы какое-то известие о судьбе близких, оказавшихся в германском плену. Очередь в папскую картотеку Бюро по розыску пропавших военных и гражданских лиц росла с каждым годом войны. Под лучами холодного зимнего солнца — всего-то плюс 12 — люди вяло слонялись вокруг фонтана в ожидании открытия приемной.

Высоко в небе рождественской мишурой трепетала стая белых голубей. Это Франческо Фрацци, неуместно жизнелюбивый диакон, больше внимания уделявший голубятне, нежели добросовестной службе, запустил на прогулку своих подопечных.

Евреинов вздохнул, разгладил небольшую, но окладистую на русский манер бороду, поправил висевшую на груди инкрустированную сапфирами массивную панагию. Повернулся к прибывшему ночью из Берна викарию Константину — молодому, худому, как журавль, крайне необщительному сотруднику Бюро информации, которым епископ Александр руководил, будучи одновременно главой русских греко-католиков.

Не будет преувеличением сказать, что Бюро Евреинова с его филиалами в важнейших центрах и особенно в местах, где проходили военные действия, по уровню информированности, пожалуй, не имело себе равных. В рамках помощи военнопленным посланцы Бюро имели доступ в германские концлагеря и лагеря для интернированных, вели работу среди беженцев и эмигрантов, не говоря о католических приходах, рассыпанных по всему миру. Преосвященный Александр Николаевич, лица которого почти никто не знал, распоряжался всем этим богатством с аккуратной рассудительностью часовщика.

—Печально, что многие наши немецкие друзья порвали с истинной верой, — слабым голосом произнес Евреинов. Сжав перед собой руки, он подошел к камину и задержал немигающий взгляд на пляшущемв нем пламени. — Согласие между нами могло иметь более надежные основы. Если бы вместо национал-социалистических митингов они ходили на церковную мессу, возможно, исход был бы не столь угрюм. Господь удержал бы их от необдуманных поступков. Все эти гонения, лагеря… А теперь? Германская нация погибает, а большевики меж тем становятся все сильнее.