Книга Ситцев капкан, страница 60 – Алексей Небоходов

София слышала, как кто-то зовёт «скорую», как ругают машину, как какой-то мужчина с лицом электрика уже объясняет по телефону: «Девка сама кинулась на капот, поди студентка». Она сидела, прижимая к животу ушибленнуюруку, и чувствовала, как бешено колотится сердце – не от страха, а от чудовищной несправедливости происходящего.

В голове крутилась одна мысль: не потерять экзаменационные документы – иначе крошево на асфальте не оправдает даже смерть на месте. Она бросилась собирать бумаги, скребла ладонями по мокрому бетону, смахивала с себя капли чужой слюны и своей крови и одновременно старалась не заплакать от того, как всё разом стало ничтожным и нелепым.

Когда подбежал в мятой форме полицейский, от которого пахло квасом и сигаретами, София уже была собрана, как экспонат для суда: волосы – обратно в хвост, юбка – на месте, документы – тоже. Только левая ладонь ныла и не слушалась, а правая дрожала так, что её пришлось спрятать в карман.

– Всё нормально, – сказала она, опережая вопрос. – Скорая не нужна, просто ушиблась.

– Ваша фамилия? – спросил полицейский.

– Петрова. София Григорьевна.

– Студентка?

– Да.

– Куда шли?

– На экзамен.

Он что-то записал в блокнот, потом спросил:

– К экзамену опаздываете?

– Уже, кажется, нет, – прошептала она, и тут не выдержала: из глаз брызнули слёзы – не от боли, а от унижения, от того, что этот город, всё его туманное убожество в одно утро решили закатать её в вечный асфальт.

Врач «скорой» приехал через двадцать минут, осмотрел её с видом человека, которому только что поставили диагноз на всю жизнь. Убедился, что кости целы, что-то записал и ушёл. До экзамена оставалось десять минут, но к тому моменту, как София добралась на троллейбусе до корпуса, дверь аудитории уже закрыли. Она постучала – сначала тихо, потом громче, потом до содранной костяшки. Никто не открыл.

В коридоре у окна она села на лавку и наконец позволила себе рассмотреть руку. Она распухла, в грязных разводах и мелких ссадинах от тротуара. Стало смешно: все эти годы отец говорил, что экзамен – вопрос жизни и смерти. А тут, выходит, жизнь и смерть вообще не в теме, в тесте не участвуют.

Она сидела, пока все не ушли. Потом встала и медленно пошла обратно – не домой, а туда, где, как знала, будут ругать и учить, но всё-таки кто-то посочувствует.

Особняк встретил её ледяным холлом и хором голосов, среди которых громче всех звучал голос Григория. Он стоял у лестницы, будто ждал её – как хирург ждёт доставку на операцию.

– Как рука? – спросил он с непонятной смесью заботы и иронии.

– Сломана, наверное, – сказала София. – А может, просто больше не хочет работать.

– Не переживай, в этой семье никто не работает руками, – отозвался он. – Только языком.

Она хмыкнула: юмор был едким, но справедливым. Лиза вышла из гостиной с чайником и самой неподдельной эмпатией на лице.

– Тебе бы компресс, – сказала она, – или хотя бы что-нибудь сладкое.

– Лучше яду, – буркнула София, но всё же взяла из рук сестры чашку горячего чая.

Маргарита спустилась по лестнице неторопливо, с той самой осанкой, что во все времена служила для выстраивания иерархии.

– Значит, экзамен провалила, – констатировала она.

– Угадай с трёх раз, – ответила София, не поднимая головы.

– Могу помочь: поговорю с деканом, – сказала Маргарита, но в голосе не было ни намёка на обещание, один административный протокол.