Книга Ситцев капкан, страница 172 – Алексей Небоходов

– Молодец, – сказал он тихо, чтобы никто не слышал. – Завтра будет легче.

Она не ответила, лишь сильнее сжала пальцы на подносе.

– Смотри на меня, – сказал он.

Она подняла глаза: в них не было ни злости, ни страха – только усталость.

– Ты теперь часть моей истории, – сказал он. – Запомни это.

Он наклонился, будто собирался поцеловать, но вместо этого медленно провёл пальцем по щеке – так, чтобы осталась едва заметная дорожка.

– Завтра не опаздывай, – сказал он.

Она кивнула.

Когда они вышли в коридор, где свет был тусклее, а потолки ниже, она впервые за весь вечер ощутила что-то вроде облегчения: впереди не было ничего, кроме ночи, и эта ночь казалась самым честным пространством в городе.

Вечер закончился так же, как начинался: Григорий пошёл вперёд, не оглядываясь, а она шла следом – не потому, что хотела, а потому, что так устроена вся эта история.

По дороге домой Софья ни разу не посмотрела на небо.

Ей казалось, что теперь в нём нет для неё ничего интересного.

В детстве Маргарита знала цену только двум вещам: золоту и страху. Золото было везде – в зубах у дедов, в тонких цепочках, которые мать по вечерам разматывала на журнальном столе, в блеклой обводке фамильных сервизов. Страх приходил реже, но оттого был только ценнее: он пах древесиной, сырым подвалом и безразличием старших, которым судьба ребёнка всегда казалась делом второстепенным, если не смешным.

С тех пор она научилась никогда не путать две вещи: где кончается соболезнование и начинается деловая хватка, и где в любой улыбке прячется прицел. Училась у матери, у бабушки, даже у садовника – но больше всего у самой себя, потому что ни одна из тех женщин, что когда-либо жили в Петровском особняке, не была готова к тому, что для победы иногда приходится обрезать собственные корни.

Сейчас, когда она шла по коридору к комнате Григория, каблуки её звучали, как выстрелы: каждый шаг – сигнал всему дому о надвигающейся буре, каждый удар по старому паркету – маленькая репетиция будущей казни. Она не любила признавать поражение ни в чём, даже в собственной неуверенности, и поэтому сжимала кулаки так, что под ногтями белели полумесяцы.

Всю неделю Маргарита пыталась избавиться от ощущения, будто по дому ползёт червь, который питается её страхами и растёт за счёт чужой беспомощности. Она несколько раз ловила себя на мысли, что хотела бы выгнать Григория – не как гостя, а как симптом: ведь никто так ловко не манипулировал атмосферой, не заражал комнату своим присутствием, не владел интонацией полувопроса, в котором уже таилась угроза.

Она дошла до двери, остановилась. Кончики пальцев немели от нервного напряжения, а за ледяной маской на лице скрывался ядерный коктейль из страха, стыда и почти детской надежды, что всё это окажется ошибкой. Дверь в комнату Григория была чуть приоткрыта, словно он ожидал визита и предпочёл не тратить силы на формальности. Но Маргарита застыла у порога, будто перед оскалом хищника: не решалась шагнуть, пока не сочла, что собралась целиком, до последнего атома.

В ней шёл медленный внутренний отсчёт: три, два, один. Она заставила себя войти, даже не постучав – если противнику нужна уверенность, иногда её стоит изобразить. Внутри пахло свежей бумагой, серыми ластиками и дешёвым кофе; прохлада была почти лабораторной, стерильной, противоестественнойдля старого дома. Окно было распахнуто, сквозняк ласкал страницы, но все предметы лежали на своих местах, как в операционной.