Книга Ситцев капкан, страница 135 – Алексей Небоходов

Они ещё немного посидели молча.

Вера тем временем перешла к следующему пункту:

– Ты заметил, как она держится за прошлое? В каждом её слове – попытка оправдать себя перед кем-то, кого уже нет. Это идеальный рычаг. Если разыграть карту «всё ради будущего», она сама согласится на любые перемены. Главное – убедитьеё, что это поможет дочерям.

Григорий слушал молча. Он понимал, что всё, что говорит Вера, – правда. Но почему-то внутри не было прежней лёгкости: как будто за эти сутки что-то в нём тоже поменялось.

Вера уловила это мгновенно:

– Ты же не разжалобился по отношению к ней, правда?

Он взглянул на неё, и впервые за вечер в глазах промелькнуло что-то похожее на злость или упрямство.

– Я не разжалобился, – чётко сказал он. – Просто хочу сделать всё правильно. Без грязи, без унижения. Она этого заслуживает.

Вера хмыкнула:

– В этом городе никто не заслуживает милосердия, Григорий. Тем более те, кто годами кормил его чужими крохами.

– Может быть, – сказал он, – но мне всё равно. Я не собираюсь делать ей больно только ради эффекта.

Вера кивнула, принимая это как новую исходную точку.

– Тогда работай как хочешь, – сказала она. – Главное, чтобы в итоге у нас осталась возможность управлять процессом.

Он допил кофе, встал и, не оборачиваясь, сказал:

– Завтра утром я всё решу. Сообщу, когда будет нужно.

Она смотрела ему вслед, и по лицу было видно: она не сомневается, что он всё сделает правильно.

Когда Григорий вышел на улицу, ветер казался ещё холоднее, чем днём. Он засунул руки в карманы, взглянул на небо – там, между мутных облаков, уже светились первые зимние звёзды. Он знал, что впереди ещё много ночей, и каждая из них будет только сложнее.

Но теперь у него был план. И, может быть, даже что-то похожее на душу.

Коридоры Петровского особняка всегда были устроены так, чтобы в них не задерживалось ничего лишнего. Стены, выкрашенные в матовый оттенок слоновой кости, держали на себе портреты с усталой исторической сдержанностью. Полы блестели от натирания, но всё равно пахли живой, смолистой сосной. По этим коридорам ходили неторопливо, с достоинством, иногда – с опаской, будто в щелях штукатурки таились предки, готовые вмешаться в любой момент.

Григорий знал эти маршруты наизусть: от своего третьего этажа до парадной гостиной он мог пройти с закрытыми глазами, считая ступени и изгибы. Но сегодня – впервые за всю весну – выбрал обходной путь, свернув в длинный коридор, где не любили задерживаться ни домочадцы, ни даже прислуга.

Он шёл размеренно и неожиданно врезался в Лизу: она стояла вполоборота, пряча в ладонях телефон. Лицо у неё было таким, будто она только что выучила наизусть дурные новости и не знала, куда теперь деть их тяжесть.

– Можно тебя на минуту? – спросила она.

Голос звучал выше обычного. Только после паузы он заметил, как её пальцы нервно теребят локон у виска – жест из детства, когда ей хотелось казаться смелее, чем было на самом деле.

– Конечно, – ответил он, нарочито делая вид, будто спешит. – Только не здесь: в этом крыле звук разносится так, что через пять минут сплетни уже по всему дому.

Лиза хмыкнула, но не отступила. Она встала ближе – так, что между ними осталось всего пару сантиметров, и это расстояние наполнилось запахом дорогого парфюма, где за сладкой ванилью пряталась тревожная нота горечи.