Книга Стремление убивать, страница 203 – Марина Юденич

Разумеется, ни в какое совпадение мы не верили. Некоторое время аудитория кипела возмущением и праведным гневом. Женя взирал на это буйство с легким укором и тихо улыбался.

Минут через десять страсти улеглись: никто толком не знал, как следует поступать в таких случаях.

Да и где теперь — в конце-то концов! — было искать подлого Максима Симонова. Пожав плоды чужого труда, плагиатор провалился словно сквозь землю.

Отголоски бури, очевидно, не сразу улеглись в моей душе, потому что, возвратившись тем вечером домой, я разыскала журнал с публикацией Максима Симонова, перечитала ее, сопроводила многозначительной пометкой на полях и только тогда… благополучно обо всем позабыла.

Вспомнить, однако, пришлось…

— Значит, этого человека звали Максим Симонов… Дурацкий псевдоним возник отнюдь не из пижонства… Были более веские причины. Это понятно. Но — убивать? И за что, прости Господи? Доктор Керн, как я поняла, являл собой воплощение христианского терпения и любви к ближнему. Отчего это вдруг он показался опасен? Прошло столько лет! К тому же они существовали в разных измерениях. Совершенно разных. Один обслуживал элиту. Другой врачевал неимущих. И ни на что более не претендовал… Я правильно понимаю?

— Объективную сторону — да. Но как у всякой проблемы, у этой существует, а вернее, существовала, и субъективная.

— Моцарт и Сальери…

— Похоже. Но только внешне.

Гений Моцарта в конце концов мог оказаться неразрешимой проблемой для таланта Сальери. Выражаясь языком современным, Моцарт — как ни крути — был конкурентом.

Женя Керн конкурентом не был по определению.

И не мог им быть в силу главного своего жизненного принципа — не случайно помянули вы сейчас христианские заповеди.

Непротивление злу. Более последовательного сторонника этой доктрины я, пожалуй, сейчас не назову.

Нет, опасен он не был.

Все было гораздо глубже. И страшнее.

Он был невыносим.

Не он лично, разумеется. Вряд ли они встречались более одного раза в жизни. Того самого, на заре туманной юности. Теперь же, как вы справедливо заметили, пути их просто не могли пересечься:слишком далеко разнесены орбиты вращения. Да и пересекись они, Женя снова безропотно отошел бы в сторону, смиренно уступил дорогу и вдобавок — совершенно искренне притом! — пожелал удачи.

Невыносима была мысль.

Воспоминание.

Неистребимая память о том, каким ничтожеством оказался однажды.

Вполне допускаю, кстати, что подобных мерзостей впоследствии Максим Симонов не созершал (события последних дней требуют отдельного разговора).

Сатана — именно его почерк угадывается в каждой строчке нашего повествования! — сыграл с ним одну из самых любимых своих шуток.

Суп» этой шутки — обман.

Всегда — обман.

Какой бы беспроигрышной поначалу ни представлялась игра.

В какую бы заманчивую шкурку ни рядилось искушение.

Каким бы мимолетным и малозначимым ни казалось отступничество.

Мне представляется, что искушение Максима Симонова — человека, вне всякого сомнения, одаренного, наделенного немалыми талантами — состояло именно в том, что согрешить ему предлагалось единожды.

Единожды солгать, отнять у скромного провинциала его творение, выдать за свое.

И все!

Блистательная карьера со всеми вытекающими последствиями обеспечена.

Коварство искусителя заключалось в выборе объекта.

Максим Симонов был человеком гордым. Неуемная гордыня была одним из явных изъянов его личности. Приговоренный к славе, Макс Симон просто обязан был стать гордецом в квадрате, если не в кубе.