Книга Стремление убивать, страница 192 – Марина Юденич

— Когда? Даже не скажу, если точно… Я слышала утром, в машине, по радио… Так как же вы можете прокомментировать…

— Никак не могу! — Я наконец кладу трубку, не простившись. Какой «моветон»!

Павла я застаю за привычным уже занятием — он допивает очередную порцию виски.

Правда, не так стремительно, как прежде.

Значит, полегчало.

— Скажи-ка, материалистический человек, у твоего Сазонова в камере был радиоприемник?

— И телевизор, и видео… Ты хочешь сказать, что?.. — Да! С самого раннего утра и, надо полагать, по всем каналам. Сенсация!

Некоторое время мы просто сидим и смотрим друг на друга.

Потом снова звонит телефон.

Уникальная все же субстанция — человеческая память.

Даже своя собственная.

Тренированная.

Обученная всяким премудростям.

И та — выбрасывает иногда такие коленца!

Что уж говорить о глубинах чужой!

Эта теплая старинная дача сегодня привечает меня дважды.

Сначала — утром, когда велико было потрясение и рассудок отказывался признавать реальность происходящего. Слишком уж смахивало оно на видение, явившееся в горячечном бреду. Естественно, сознание попыталось отгородиться, вычеркнуть из памяти дом-призрак, затаившийся в заснеженных чертогах странного леса, кровавые человеческие останки и неподвижное старческое тело, распростертые за его порогом, призрачную тень, шевельнувшуюся в дверном проеме, которая вдруг взяла да заговорила человеческим голосом.

Ужас пережитого, однако, оказался слишком силен: страшные картины намертво — и, боюсь, навсегда! — впечатались в память, а стертым неожиданно оказалось все, что их обрамляло.

К примеру, я совершенно не помню того, как уходили мы из черного леса, в какой момент и зачем Вера пригласила нас к себе, как добрались до ее дома.

Утренние воспоминания обретают смысл с того момента, как перед моими глазами возникла небольшая деревянная, старинной постройки дача.

Уютная и теплая.

Именно эти два ощущения первыми возникают в опустошенном сознании и согревают его изнутри, привнося столь необходимый в те минуты покой.

Впрочем, до истинного тепла и покоя мне еще — ох как! — далеко.

Душе холодно и страшно, дрожит она и трепещет, словно не в теплой машине везли меня к этому крыльцу, а выстуженными лесными тропами долго брела я, продуваемая всеми ветрами, прежде чем подняться по старым ступеням и шагнуть за порог — в уютное печное тепло светлой стеклянной веранды.

Здесь очень чисто, яркие солнечные блики лежат на полу, рассыпаясь брызгами, которые, кажется, теперь уж навсегда застряли в пестрой вязи домотканых ковриков.

Мебель на веранде старинная, дачная.

Плетеные кресла — кресла-качалки, со спинками в мелкую дырочку. К спинкам — для удобства и красоты — яркими атласными лентами привязаны плоские подушки, расшитые шелком.

Ажурные венские стулья, на сиденья которых тоже предусмотрительно брошены нарядные подушки.

Большой овальный стол, застланныйбелой полотняной скатертью с мережкой по краям. На столе — начищенный до блеска самовар с помятым боком. Какие-то вазочки, блюдечки и плетеная сухарница, аккуратно накрытые большой салфеткой.

Хрупкие треноги-подставки для ваз и цветочных горшков, образованные неустойчивым на вид перекрестьем бамбуковых палочек, схваченных посередине тонким металлическим кольцом. На них тяжелые горшки и изящные кашпо с неизменной геранью и какими-то экзотическими комнатными растениями.