Книга Стремление убивать, страница 158 – Марина Юденич

Но Голос приказал. И Душе не оставалось ничего иного, кроме полного и безоговорочного подчинения.

Всякий раз приближаясь к загону, в котором обитали звери, она впадала в панику и трепетала, как осенний лист на ветру, прощаясь с тем, что по привычке называла жизнью. Хотя жалкое прозябание, которое влачила Душа вот уже много лет — сколько именно, она никогда не знала, — нельзя было так называть просто по определению.

Звери, однако, не растерзали ее ни в первый раз, ни во второй, ни в третий.

Сначала они вовсе не обращали на нее внимания, и Душа решила, что им не дано видеть ее и вообще воспринимать каким-либо образом. Выходило, что Голос прав и на самом деле он — единственный, кто обладает способностью видеть и слышать Душу. Для прочих обитателей этого мира она оставалась бестелесным и безгласным призраком.

Иными словами, Души просто не существовало на свете.

Когда-то она очень не любила эту мысль и боялась, но теперь она пришлась очень даже кстати.

Однако настал момент, когда Душа с удивлением обнаружила, что звери реагируют на ее появление.

С каждым днем реакция становилась все более заметной, в ней отчетливо сквозила симпатия, которую несколько позже сменила откровенная радость. К тому времени Душа уже перестала бояться, запомнила имена зверей — Антоний и Клеопатра — и по-своему привязалась к ним, ибо, по сути, оба были такими же узниками Голоса, как и она. Мощные лапы, тяжелые челюсти и острые клыки в счет не шли, потому что Голос нисколько их не боялся и, надо полагать, при случае сумел бы легко отразить нападение. По крайней мере узники были в этом абсолютно уверены. К тому же звери были безмолвны, и когда Душа разговаривала с ними, желтые глаза, кроме сочувственного внимания, выражали еще и муку. Душа понимала, отчего они страдают: в отличие от нее звери не могли облегчить свою участь даже исповедью. И щемящая жалость наполняла ее до краев.

Радость зверейбуквально потрясла Душу.

Никогда, по крайней мере на этом этапе ее существования, ни одно живое существо не радовалось ей, не бросалось навстречу, заходясь в щенячьем восторге, не заглядывало в глаза влюбленно и преданно.

Теперь Душа считала минуты, изводясь в ожидании момента, когда можно будет спокойно идти к зверям, не вызвав подозрений у Голоса. Когда же он уезжал из дома, она неслась к вольеру ка крыльях радости, отпирала замки и все то время, пока звери гуляли и резвились в черном лесу, кружила над ними, без удержу болтая обо всем, что приходило в голову. Они внимали ей восторженно и благодарно, пытаясь иногда тихим повизгиванием и счастливым лаем поведать что-то свое. Все чаще Душе казалось, что она понимает, о чем идет речь, и собаки чувствуют это, приходя в особый, совершенно безудержный восторг.

Удивительное дело, но вездесущий, проницательный Голос ничего этого не замечал.

Занятый чем-то новым, поглотившим все его время и мысли, своими гостями, к приему которых всякий раз готовился скрупулезно и тщательно, он, казалось, совершенно забыл про Душу, изредка призывая ее к себе, чтобы прочитать короткую непонятную проповедь, после чего погрузить на некоторое время в черный омут забвения.

Про собак же он не вспоминал вовсе.

Они между тем росли и матерели, предоставленные самим себе.

Рядом постоянно находилась только запугаготая, неуклюжая, больная Душа, но собаки воспринимали ее совсем иначе.