Книга Стремление убивать, страница 155 – Марина Юденич

Сейчас из небытия выплыло слово «смерть».

Сначала Душа сильно испугалась, потому что, находясь на расстоянии, слово уже посылало отчетливый импульс страха. Однако когда толстое и скользкое тело наконец было поймано, страх улетучился. Податливая плоть слова была переменчива, она извивалась, окрашивалась в разные цвета и оттенки, и каждый приносил с собой новые ощущения.

Могильная сырость, глухие удары тяжелых комьев земли, монотонно падающих на крышку гроба, холод и мрак небытия ввергали Душу в тоску.

Но на смену им вдруг приходило ощущение тихого, светлого покоя. И скупая старуха Память, вдруг расщедрившись, извлекала из своих душных сундуков чудную картину старинного кладбища с покосившимися крестами и мраморными плитами, едва различимыми в густых зарослях высокой, сочной травы. Та же сорная трава захватила дорожки, некогда аккуратно посыпанные мелким гравием. Теперь пробиваться по ним было сложно: длинные упругие стебли цеплялись за ноги, захлестывая босые щиколотки петлями прочных арканов. Ядовитая крапива норовила запечатлеть на коже свой обжигающий поцелуй. И нещадно царапались злобные колючки неведомых кустарников. Однако и крапива, и колючки — сущие пустяки по сравнению с чувством, которое немедленно охватило Душу. Это чувство умиротворения, ласковой грусти, вместе с которым приходит глубокая, непоколебимая уверенность в том, что ничего не кончается в этом мире, а жизнь продолжается вечно, всякий раз обретая новые формы и перемещаясь в другие измерения.

Чьи-то тихие голоса звучали вокруг, и Душа внимала им с наслаждением, хотя никак не могла вспомнить, кому они принадлежат или принадлежали в далеком прошлом. Слабый шепот, который бережно приносил теплый ветер, дышал любовью и состраданием. Сжималась Душа, но это был спазм счастья, и слезы умиления закипали в глазах.

А после снизошла на нее и вовсе благодать.

Картину смиренного кладбища и шелест голосов, любезных сердцу, сменило дивное, торжественное зрелище. Неожиданно распахнулись небеса, расступилась их лазурная синь, яркий слепящий свет пролился на землю, будто прямая, широкая дорога, связуя несвязуемое, пролегла в сияющем пространстве. И звала она, и манила заблудшие души ступить на свою божественную твердь, сулила им прощение и вечный покой под густой сенью того самого старинного кладбища, что привиделось прежде.

Одно лишь тревожило Душу: она по-прежнему не понимала природу своих видений. И никак не могла взять в толк, отчего это именно сейчас возвращено ей многоликое слово «смерть».

Но сие знание ей никак не давалось, и Душа в конце концов успокоилась на том, что благостные видения посланы ей, чтобы заглушить боль и ожидание неведомой, но страшной развязки, которые, на беду, вернулись в ту памятную ночь, когда разгневанный Голос стегал ее яростными словами.

С той порывсе разительно и страшно изменилось в жизни Души.

Дело было не в том, что изменился Голос. Стал он зол, жесток, беспощаден. Исчезли даже скупые прежде жалость и ласка. Речи его, обращенные к Душе, были теперь короткими и резкими, как удары хлыста.

Но главное все же заключалось в том, что беспамятство снова начало затягивать ее в свою трясину, исподволь, с ленивой обстоятельностью сытого хищника, который точно знает, что очередная жертва уже никоим образом не избежит зловонной пасти, и потому медлит, наслаждаясь ее предсмертными конвульсиями.