Книга Красная жатва и другие истории, страница 138 – Дэшил Хэммет

– Да.

– Не мог… вспомнить… у Лароя… с Рыжим?

– Да, – сказал я. – Взяли Рыжего, Флору, Окуня и деньги.

– А Папа… до… пуло… са… нет.

– Папа до чего? – переспросил я, и спина у меня похолодела.

Он приподнялся на сиденье.

– Пападопулос, – выговорил он из последних сил. – Хотел… пристрелить его… уходит с девушкой… легавый поспешил… жалко…

Слова в нем кончились. Он содрогнулся. Смерть уже стояла в его зрачках. Врач в белом хотел протиснуться мимо меня в машину. Я оттолкнул его и, нагнувшись, схватил Вэнса за плечи. Затылок у меня оледенел. В животе было пусто.

– Слушай, Вэнс, – крикнул я ему в лицо. – Пападопулос? Старичок? Мозги шайки?

– Да, – сказал Вэнс, и последняя капля крови вышла из него с этим словом.

Я уронил его на сиденье и отошел.

Конечно! Как же я не сообразил? Старый мерзавец – если бы не он, при всем его испуге, был главной пружиной, смог бы он так ловко сдать мне остальных, по одному? Их загнали в угол. Либо погибнуть в перестрелке, либо сдаться и кончить на виселице. Ничего другого им не оставалось. Полиция схватила Вэнса – он мог сказать и наверняка сказал бы, что Пападопулос был атаманом, и ни возраст, ни хилость, ни маска прислужника не помогли бы старому хрычу выкрутиться на суде.

А я? Мне тоже ничего не оставалось, как принять его условия. Иначе – конец. Я был воском в его руках, его сообщники были воском. Он списал их так же, как они помогли ему списать других, а я его отпустил на все четыре стороны.

Теперь я могу искать его, могу перевернуть город вверх дном – я обещал только выпустить его из дома, – но…

Что за жизнь!

– Я Том-Том Кери, – с растяжкой сказал он.

Я кивнул на кресло возле моего письменного стола и, пока он подходил, прикинул, с кем имею дело. Высокий, широкоплечий, широкогрудый, узкий в поясе, он весил, пожалуй, килограммов восемьдесят пять. Смуглое лицо было твердым, как кулак, но ничто в нем не говорило о дурном характере. Синий костюм был добротен и сидел хорошо.

Усевшись, он завернул в коричневую папиросную бумагу заряд табака и объяснил:

– Я брат Пэдди Мексиканца.

Я решил, что это может быть правдой. По масти и повадкам Пэдди был похож на посетителя.

– Значит, ваша настоящая фамилия Каррера, – обронил я.

– Да. – Он раскурил самокрутку. – Альфредо Эстанислао Кристобаль Каррера, если желаете подробнее.

Я спросил, как писать «Эстанислао», и записал на листке, добавив: «Он же Том-Том Кери». Вызвал Томми Хауда и попросил сходить в архив: пусть посмотрят, нет ли у нас чего на эту фамилию. Томми ушел с листком, а смуглый с растяжкой проговорил в дыму:

– Пока ваши люди раскапывают могилы, я объясню, зачем пришел.

– Нескладно как Пэдди погиб, – сказал я.

– Такие доверчивые долго не живут, – объяснил его брат. – Но такой уж он был человек… Последний раз я видел его четыре года назад тут, в Сан-Франциско. Я тогда вернулся из экспедиции в… не важно куда. Короче, я сидел на мели. Вместо жемчуга привез только пулевой шрам на бедре. А Пэдди был жирный, недавно нагрел кого-то на пятнадцать тысяч. В тот день, когда мы встретились, он собирался на свидание и опасался тащить с собой такие деньги.

Том-Том Кери выдул дым и мягко улыбнулся, мимо меня, своим воспоминаниям.

– Такой уж он был человек. Верил даже родному брату. А я в тот же день уехал в Сакраменто, оттуда поездом на восток. Одна девочка в Питтсбурге помогла мне истратить эти пятнадцать тысяч. Лорел ее звали. Любила запивать ржаное виски молоком. И я с ней пил, покуда внутри у меня все не свернулось, – на творог с тех пор смотреть не могу. Так, значит, за голову этого Пападопулоса назначили сто тысяч?