Книга Коварный гость и другие мистические истории, страница 71 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Выдержка из бумаг покойного Фрэнсиса Парселла, священника из Драмкуллаха

Я пересказываю нижеописанные события так, как они сохранились в моей памяти, стараясь не отступать от слов рассказчика. Следует заметить, что он обладает, как принято говорить, хорошо подвешенным языком и долгое время обучал стремящуюся к знаниям молодежь своего прихода тем свободным наукам и искусствам, какие считал нужным преподать; возможно, этим обстоятельством и объясняется присутствие в его рассказе длинных ученых слов, которые он употребляет скорее ради звучности, нежели следя за точностью их значений. На этом заканчиваю предисловия и представляю вам рассказ об удивительных приключениях Терри Нила.

История эта хоть и кажется странной, но на самом деле, ей-ей, чистая правда; и, знаете ли, во всех семи приходах не найдется мальчишки, который рассказал бы ее лучше и пунктуальнее, чем я, ибо случилась она с моим отцом, и я много раз слышал этот рассказ из его собственных уст. И скажу вам с гордостью, что в нашем графстве слову и подписи моего отца верят больше, чем клятве любого сквайра; если какому-нибудь бедолаге доведется влипнуть в переделку, кто пойдет в суд давать показания в его пользу? Мой родитель, кто же еще. Впрочем, это не имеет значения; человек он был честный и трезвый, какого во всей округе не сыщешь; правда, любил после тяжелого дня опрокинуть стаканчик-другой. Зато охотно за любую работу брался: и пахать горазд, и копать, а в плотницком и столярном деле ему и вовсе равных не было. А потом взялся и за ремесло костоправа, что совершенно естественно, ведь он любую ножку мог починить – хоть у стола, хоть у стула. И так хорошо у него это получалось, что народ к нему валом валил. Шли к нему и стар и млад, и все знали, что он любой сустав, любую кость на место поставит. Уж так он был в своем деле хорош – старожилы никого лучше и не упомнят. Вскоре Терри Нил – так моего отца звали – заметил, что на сердце у него становится все легче, а в кошельке все тяжелее; он прикупил небольшую ферму на землях сквайра Фелима, местечко очень приятное, прямо под стенами старинного замка, и туда к нему целыми днями со всей округи тянулись покалеченные бедолаги с переломанными руками и ногами, такие, кто и шагу не мог ступить; и всем он кости куда надо вправлял. До поры до времени все шло распрекрасней некуда; но было в тех краях заведено, что ежели сэру Фелиму надо было куда-нибудь отлучиться, то один из селян с его земель оставался сторожить замок, вроде как из любезности к почтенной семье, однако обязанность эта была никому не по нраву – все знали, что в том замке странные дела творятся. Поговаривали, что дед нынешнего сквайра, джентльмен добропорядочный, упокой, Господи, его душу, по ночам любил прогуливаться по замку. И начал он гулять так с тех пор, как однажды вытаскивал пробку из бутылки, вот как вы или я это делаем и, даст бог, еще не раз делать будем, да так натужился, что в голове кровяной сосуд лопнул. Впрочем, дело не в этом. А в том, что старый сквайр взял манеру вылезать из своей рамы, где его портрет нарисован, и колошматить на своем пути стаканы и бутылки – помилуй нас Господи. И по дороге непременно к тем бутылкам приложится – да кто ж ему это поставит в вину. А стоит появиться кому-то из домочадцев, он раз – и забирается обратно в раму, глядит с портрета как ни в чем не бывало, будто ему и невдомек, кто тут набедокурил. Вот такой он был проказливый старикашка.